За нею нет земных дорог,
Не знаю я, — там сон иль бденье…
Как страшно перейти порог!
И что за ним? — полет? паденье?..
Ответов нет. А боль острей,
Метелью стали крыл мельканья…
О, поскорей бы, поскорей
Прервался ужас ожиданья!
Откройтесь, бездна или твердь,
Коль срок настал покинуть землю! —
Я принял жизнь, приму и смерть,
Но страха смерти не приемлю.
«Было в комнате только одно…»
Было в комнате только одно
Чуть серевшее в мраке окно,
Но — луна показалась едва —
Неожиданно стало их два.
Лунный луч в серебристом огне
Прилетел и прижался к стене,
И раскрылась стена, и за ней —
Легкий танец прозрачных теней.
За окном настоящим слышны
Говор, смех, переплески волны,
А за лунным окном — тишина
Глубока, безмятежна, ясна.
Где мой мир? За каким он окном?
В надоедливом шуме земном
Или в светлом молчаньи луны
На холодном экране стены?
Пусть стена преграждает мой взгляд, —
Для мечты не бывает преград,
И купаюсь я в лунной тиши,
Как в стихии, родной для души.
Сказка с конца
Памяти Е. Ф. Шмурло
В темнице сыро. Ладога туманна,
Туманен узника бездумный взгляд…
Из люльки — мимо трона — в каземат, —
Таков удел шестого Иоанна[107].
Он здесь давно живет под кличкой бранной
Забавой для тюремщиков-солдат,
Без мысли и без чувства автомат,
Полумертвец с улыбкой постоянной.
Здесь жизнью сказка начата с конца, —
Здесь не Иван-дурак до царского венца
Достиг путем удачи иль обмана,
Судьбы неотвратимая рука
Здесь превратила в куклу, в дурака
Несчастного Царевича Ивана.
Прозрачная тьма
Яснее вижу в темноте
Всё, что когда-то видел в свете,
Но впечатления не те
Теперь дают картины эти.
Как будто был я близорук,
И мне теперь очки надели, —
Всё так отчетливо вокруг,
Всё так, как есть на самом деле,
И даже больше, — суть идей
И чувств теперь я глубже вижу,
Кого любил — люблю сильней
И никого не ненавижу.
Первое гнездо
Кн. Е. Н. Сумбатовой[108]
Помнишь дом времен Елизаветы, —
Прихотливо выгнутый фасад,
Временем как будто не задетый,
Хоть построен двести лет назад?
Помнишь толщу крепких стен старинных,
Старых комнат горделивый вид?
В полутемных переходах длинных —
Помнишь коридор — «аппендицит»?
Помнишь — в этой путанице сложной —
Памятник давно отцветших лет,
Пережиток роскоши вельможной —
На алтарь похожий кабинет?
Только крюк от веницейской люстры
Сохранил там купол-потолок,
И, в окно влетая, ветер шустрый
Хрусталем звенеть уже не мог,
Там колонны стройные попарно
Разошлись по четырем углам,
Пахло былью там высокопарной,
Несозвучной нашим временам.
Но для нас уютно и красиво
Было там, — мы жили там вдвоем,
Жили просто, ласково, счастливо,
Хоть в отчизне ширился разгром…
Пусть года промчались, но доныне
Помним мы так ясно, как вчера,
Как часы стучали на камине,
Как текли в беседах вечера,
Как огонь в камине, вечно весел,
Исполнял свой танец боевой,
Как в объятьях мастодонтов-кресел
Так уютно было нам с тобой,
Как колонны мрамор глянцевитый
Золотило солнце по утрам,
Как отец — насмешник сановитый —
Заходил побалагурить к нам,
Как кипел кофейник на спиртовке,
Как вдвоем… да нужно ль говорить?
Наш алтарь в хоромах на Покровке
Нам с тобой до гроба не забыть!
Жизнь
Владимиру Смоленскому
Жить — видеть, слышать и любить
И думать о любимом,
Хотя б горела жизни нить
И становилась дымом.
И ничего не позабыть, —
Заставить разум снова
Вить из кудели дыма нить
Сгоревшего былого.
Град Петра
Рождавшейся Империи столица —
Санкт-Петербург — Петрополь — Петроград —
Лишь при Империи Ты мог родиться
И вместе с ней Ты встретил свой закат.
Два века роста, пышного цветенья, —
Архитектуры праздник над Невой,
Расцвет искусств, науки, просвещенья,
Поэзии и чести боевой!
Два века славы, блеска и покоя,
Немногих перемен, недолгих гроз!
Жизнь, как Нева, не ведала застоя,
Ты, град Петра, все украшаясь, рос.
Но славы вековой умолкли хоры,
Империя приблизилась к концу,
И прогремели выстрелы с «Авроры» —
Салют прощальный Зимнему дворцу…
Ты имени лишен, но Всадник Медный
Руки не опустил, — придет пора, —
Разгонит он рукой туман зловредный
И впишет вновь на картах: Град Петра.
Дмитрий Кленовский
«Легкокрылым Гением ведомы…»
Легкокрылым Гением ведомы,
Улетели птицы за моря.
Почему же мы с тобою дома
Этим хмурым утром ноября?
Может, нужно было взять котомку,
Палку, флягу, пару верных книг
И пуститься ласточкам вдогонку
Через лес и поле напрямик!
Только тем, кто медлят, невозможно
Причаститься радостей земли.
Через все шлагбаумы, все таможни
Невидимками бы мы прошли.
И наверно б вышли мы с тобою
Завтра утром к розовым камням,
Тонким пальмам, пенному прибою —
Золотым, благословенным дням.
И наверно самой полной мерой
Было б нам, дерзнувшим, воздано
За крупицу настоящей веры,
За одно горчичное зерно.
Прохлада
На рубеже последних дней
Мне больше ничего не надо,
Вокруг меня уже прохлада
Прозрачной осени моей.
Пусть стали медленней движенья
И голос изменяет мне,
Но сердца в полной тишине
Красноречивее биенье.
Ложится сумрак голубой
На тяжелеющие веки,
И так прекрасно быть навеки
Наедине с самим собой.
1947
Долг моего детства
Двоился лебедь ангелом в пруду.
Цвела сирень. Цвела неповторимо!
И, вековыми липами хранима,
Играла муза девочкой в саду.
И Лицеист на бронзовой скамье,
Фуражку сняв, в расстегнутом мундире,
Ей улыбался, и казалось: в мире
Уютно, как в аксаковской семье.
Всё это позади. Заветный дом
Чернеет грудой кирпича и сажи,
И Город Муз навек обезображен
Артиллерийским залпом и стыдом.
Была пора: в преддверьи нищеты
Тебя земля улыбкою встречала.
Верни же нынче долг свой запоздалый
И, хоть и трудно, улыбнись ей — ты.
1949
«Прозрачным сном прекрасна ночь моя…»
Прозрачным сном прекрасна ночь моя,
Мне, пробудясь, листать не нужно сонник,
И круглым хлебцем радость бытия
Кладет мне утром Бог на подоконник.
И, посолив отрезанный ломоть
Дневной заботой, болью и тревогой,
Прияв опять мою земную плоть,
Я дальше мерю долгую дорогу.
И с каждым днем она понятней мне:
В ней поровну всего! И я доволен
Не только тем, что хлеб в моей суме,
Но также тем, что этот хлеб — присолен.
1949
«Корзина с рыжиками на локте…»
Корзина с рыжиками на локте,
А за плечом — мешок еловых шишек.
Опушки леса ласковый излишек —
Не царский ли подарок нищете!
Затопим печку, ужин смастерим
И ляжем спать на стружковой перине.
Есть в жизни грань, где ты неуязвим,
Неуязвим, как ветры и пустыни.
1951
«Пирог с грибами стынет на столе…»
Пирог с грибами стынет на столе.
Меня зовут. Бегу огромным садом.
Вот этот полдень, в Царском ли Селе
Иль в Павловске, он здесь, со мною рядом.
Он был хорош не только тишиной,
Не только беззаботностью и ленью —
Он был взыскательный учитель мой
И научил высокому уменью:
Уменью жить цезурою стиха,