Они легли в кровать, он гладил ее спину между лопаток. Она услышала, как его свитер упал на пол. Ей показалось, будто теплая жидкость заструилась по ее ногам, когда он дотронулся до них. Волосы ее перекинулись через изголовье кровати. Приоткрыв рот, она тихонько замурлыкала.
Глава X
Проснувшись, Кира увидела, что на одной ее груди лежит голова Лео, а на другую уставился какой-то матрос.
Она резким движением натянула на себя одеяло, и Лео проснулся. Они непонимающе переглянулись.
Было уже утро. Дверь была открыта, а на пороге стоял матрос; его широченные плечи не проходили в дверь, и он стоял на пороге, положив огромную лапу на засунутый за пояс маузер; под его кожаной курткой виднелась тельняшка, а рот скалился в широкой улыбке, обнажая два ряда крепких белых зубов; он немного пригнулся, потому что задевал головой за верхний край проема; на кепке виднелась красная пятиконечная звездочка.
Он усмехнулся: «Извините за беспокойство, граждане».
Кира не отрываясь смотрела на звездочку, которая так и стояла в ее глазах, и она, все еще не поняв, что произошло, словно ребенок, слабым голосом пробормотала:
– Пожалуйста, уйдите. Это наша первая… – Ее голос оборвался, когда смысл красной звездочки достиг ее сознания.
Матрос ухмыльнулся:
– Ну и время же вы выбрали, гражданочка, хуже некуда.
– Убирайся отсюда, дай нам одеться, – сказал Лео.
Его голос не был ни угрожающим, ни просящим; он произнес эту команду настолько уверенно и спокойно, что матрос повиновался, словно это был приказ капитана. Он вышел, закрыв за собой дверь.
Лео сказал:
– Лежи, я подам тебе вещи. Холодно.
Он слез с кровати, обнаженный, словно статуя, и такой же безразличный к наготе и, нагнувшись, взял ее вещи. Через щель в занавеси пробивался серый утренний свет.
Они молча оделись. От торопливых шагов вверху дрожал потолок. Где-то, словно раненый зверь, завывая, рыдала женщина. Когда они оделись, Лео сказал:
– Все в порядке, Кира, ничего не бойся.
Он был так спокоен, что на мгновение она обрадовалась этой катастрофе за то, что она позволила ей увидеть его таким. На миг их глаза встретились, скрепляя взглядом все, что им довелось пережить вместе.
Он распахнул дверь. Матрос ждал снаружи. Лео сказал спокойно:
– Я признаюсь в чем угодно и подпишу любые показания – если вы позволите ей уйти.
Кира открыла было рот, но Лео грубо закрыл его рукой. Он сказал:
– Она здесь ни при чем. Я похитил ее. Я готов за это пойти под суд.
– Он лжет! – закричала Кира.
– Замолчи, – сказал Лео.
– Заткнитесь вы, оба! – гаркнул матрос.
Они пошли за ним. Женщина все продолжала рыдать. Она ползала на коленях перед двумя матросами, которые держали ее шкатулку; та была раскрыта, а в ладонях матросов сверкали бриллианты. Волосы лезли ей в глаза, а она все выла и выла, но никто не обращал на нее внимания.
Проходя мимо следующей открытой каюты, Лео вдруг толкнул Киру вперед, чтобы она не видела другой сцены. В ней люди склонились над неподвижным телом, распростертым на полу; рука сжимала рукоятку кинжала, вонзенного в сердце, как раз под Георгиевским крестом.
На палубе было морозно; серое небо нависло прямо над мачтой, и команды с паром срывались с губ людей, которые теперь распоряжались на судне, людей с патрульного катера, который качался на волнах, словно огромный призрак в тумане; на его мачте развевался красный флаг.
Два матроса держали за руки чернобородого капитана судна. Он стоял, уставившись на свои сапоги.
Матросы смотрели на великана в кожаной куртке, ожидая приказаний. Тот достал из кармана какой-то список, поднес его к лицу капитана, указав через плечо на Лео, спросил:
– Кто из них вот этот?
Капитан указал на одно из имен в списке. Кира увидела, как глаза великана расширились, выражая что-то, что Кира не смогла понять.
– Кто эта девушка? – спросил он.
– Не знаю, – ответил капитан. – Ее нет в списке пассажиров. Она пришла в последний момент – с ним.
– Здесь семнадцать контрреволюционных крыс, и все они хотели смыться из страны, товарищ Тимошенко, – сказал матрос.
Товарищ Тимошенко ухмыльнулся, мышцы его рук и плеч напряглись.
– Думали, что вам удастся улизнуть? От меня, красного балтийца Степана Тимошенко?
Капитан все смотрел на свои сапоги.
– Будьте начеку, – сказал товарищ Тимошенко. – Если что – сразу их в расход.
Он улыбнулся, зубы его засверкали сквозь туман, открытая, загорелая шея совершенно не чувствовала холодного пронизывающего ветра. Он повернулся и зашагал прочь, что-то насвистывая.
Когда оба судна поплыли, товарищ Тимошенко вернулся. По мокрой блестящей палубе он прошагал мимо Лео и Киры, стоящих в толпе других арестованных, и на мгновение остановился, глядя на них с непонятным выражением черных круглых глаз. Он прошелся взад-вперед и громко сказал, показывая на Киру:
– Девушка ни при чем. Он ее похитил.
– Но я же говорю вам… – начала было Кира.
– Заткни рот своей потаскушке, – медленно сказал Тимошенко; по взгляду, которым он обменялся с Лео, казалось, что он все понял.
На горизонте показался Петроград, словно бесконечная линия низких домов, вытянувшаяся вдоль края холодного серого неба. Купол Исаакиевского собора напоминал потускневший золотой мячик, разрезанный надвое, и походил на бледную луну, застрявшую в дыме фабричных труб.
Лео и Кира сидели на катушке каната. Позади них сидел и курил рябой матрос, положив руку на револьвер.
Они не заметили, как он ушел. К ним подошел Степан Тимошенко. Он таинственно посмотрел на Киру и прошептал:
– Когда мы высадимся на берег, нас будет ждать фургон. Ребята будут заняты, и когда они отвернутся – уходи.
– Нет, – сказала Кира, – я останусь с ним.
– Кира! Ты…
– Не будь дурой, ему уже не поможешь.
– Отпустив меня, вы от него за это никаких признаний не дождетесь.
Тимошенко ухмыльнулся:
– Ему не в чем признаваться. А я не хочу, чтобы дети вмешивались в то, в чем ни черта не понимают. Смотрите, гражданин, чтобы ее уже не было, когда будем садиться в фургон.
Кира посмотрела в его круглые черные глаза; они приблизились к ней, когда он сквозь зубы прошептал:
– Из ГПУ легче вызволить одного, чем двоих. Я там буду сегодня около четырех. Придешь и спросишь Степана Тимошенко. Тебе никто ничего не сделает. Гороховая, два. Может быть, у меня будет что тебе сообщить.
Он не стал дожидаться. Он ушел и заодно дал в морду рябому за то, что тот оставил арестованных одних.
Лео прошептал:
– Не осложняй дело для меня. Уходи. И держись подальше от Гороховой, два.
Когда город был уже близко, он поцеловал ее. Ей было трудно оторваться от его губ, словно они примерзли к стеклу.
– Кира, как тебя зовут полностью? – прошептал он.
– Кира Аргунова. А тебя?
– Лео Коваленский.
– Я была у Ирины. Мы проговорили и не заметили, что было уже слишком поздно возвращаться домой.
Галина Петровна безразлично вздохнула; в прихожей было холодно, и халатик на ее плечах вздрагивал.
– Зачем же нужно возвращаться домой в семь утра? Ты, наверное, разбудила бедную тетю Марусю, с ее-то кашлем…
– Я не могла уснуть. А тетя Маруся меня не слышала.
Галина Петровна зевнула и, шаркая, пошла к себе в спальню.
Она не волновалась, потому что Кира действительно несколько раз оставалась ночевать у двоюродной сестры.
Кира присела, руки ее безвольно упали на колени. До четырех еще оставалась уйма времени. Она должна была быть в ужасе и действительно испытывала его. Но вместе с ним внутри ее выросло что-то, невыразимое словами, что гремело беззвучным гимном и даже смеялось. Лео был заперт в застенке на Гороховой, 2, а ей казалось, что он все еще прижимает ее к себе.
Дом номер 2 по улице Гороховой был бледно-зеленым, словно гороховый суп. Краска и штукатурка облупились. На окнах не было ни занавесок, ни решеток. Словно мертвые, они смотрели на пустынную улицу. Здесь расположилось Петроградское ГПУ.
Есть слова, которые людям не хочется упоминать; произнося их, они чувствуют какой-то суеверный страх. Люди замолкали, когда речь заходила о старых кладбищах, домах с привидениями, испанской инквизиции, доме 2 на Гороховой. Сколько тревожных ночей пронеслось над Петроградом, сколько шагов прогремело в тишине, сколько раз настойчиво дребезжал дверной звонок, сколько людей никогда не вернулось домой. Какой-то невидимый призрак страха навис над городом, заставляя людей говорить шепотом. У этого призрака было логово, из которого он выходил и куда вновь возвращался: Гороховая, 2.
Здание это вроде бы ничем не отличалось от соседних; через улицу, вот за такими же стенами и окнами семьи готовили пшенку и слушали граммофон; на углу женщина продавала пирожки. У нее были розовые щеки и голубые глаза, а пирожки ее запеклись с золотистой корочкой и аппетитно пахли разогретым жиром. На фонарном столбе болталась полусорванная афиша с рекламой новых папирос «Табачного треста». Но, подходя к этому зданию, Кира заметила, что люди проходили мимо него, стараясь не поднимать глаз и невольно ускоряя шаг, как будто боялись своих мыслей и собственного присутствия здесь. За этими зелеными стенами творилось то, о чем никто не хотел знать.
Дверь была открыта. Нарочито небрежной походкой, держа руки в карманах, Кира вошла в здание. Ее встретили широкая лестница, коридоры и кабинеты. Как во всех советских учреждениях, здесь собралось много людей, которые куда-то торопились, кого-то ожидали. Множество ног шаркало по полу, но редкие голоса звучали в коридорах. На лицах не было слез. Почти все двери были закрыты. Лица людей, подобно этим дверям, ничего не выражали и казались безжизненными.
Кира разыскала Степана Тимошенко в его кабинете, сидящим на столе. Он улыбнулся ей.
– Все, как я и думал, – сказал он. – На нем самом ничего нет. Все из-за его отца. Ну, это уже в прошлом. Хотя, если бы его взяли пару месяцев назад, тут же поставили бы к стенке, ни о чем особо не расспрашивая. Но сейчас – другое дело. Посмотрим, что можно сделать.