Мужчины и женщины в ослепительных заграничных одеждах изящно перемещались внутри сюжета, смысл которого совершенно неясен. Титры не отвечали действию. Титры ослепительными буквами вопиюще повествовали о страданиях «наших американских братьев под капиталистическим игом». На экране же веселые, счастливо улыбающиеся люди танцевали в сияющих залах, бегали по песчаным пляжам – с развевающимися на ветру волосами, люди с крепкими, эластичными, чудовищно здоровыми мускулами.
Вот женщина, которая уходит, одетая в белое, а на улице оказывается в черном платье. Герой как-то внезапно вырос, стал тоньше и стройнее, гораздо голубоглазее и блондинистее. Его элегантный роскошный костюм выглядел слишком роскошно для труженика – члена профсоюза; что же касается документов, которые он разыскивал, протискиваясь сквозь нелепое нагромождение событий, то они почему-то начинали все более клониться к завещанию его дяди.
Титры, для примера, гласили: «Вас ненавижу. Вы – капиталистический эксплуататор и кровосос. Вон отсюда!»
На экране же в это время некий джентльмен склонялся над утонченной леди, поднося к губам ее руку, а она, слегка и чуть печально улыбаясь, своей другой рукой нежно трепала его по голове.
Конца у картины не было. Ее как бы просто выключили. А титры гласили: «Через полгода кровожадный капиталист нашел свою смерть от руки забастовщиков. Герой же наш пришел к отказу от той эгоистской любви, в которую хотела завлечь его буржуазная сирена, и он отдал всю свою жизнь делу мировой революции».
Кира сказала, когда они уходили из театра этих передвижных картин:
– Я знаю, что они сделали! Они сами приделали сюда это начало. Они вообще порезали картину на части.
Услыхавший ее билетер хихикнул.
Время от времени начинал звонить квартирный звонок, и управдом приходил напомнить им о домовом собрании квартиросъемщиков со срочной повесткой дня. Он говорил им:
– Граждане, никаких исключений! Общественная обязанность. Она главнее всего. Каждый съемщик – чтоб на собрании был.
После этого Лео и Кира направлялись в самую большую комнату их дома – длинную голую комнату с единственным электрическим пузырьком на потолке, составлявшую квартиру трамвайного кондуктора, который добродушно временно жертвовал ею во имя общественного долга. Съемщики приходили со своими стульями и, сев, принимались за семечки.
– Как я и есть управдом, – говорил управдом, – то я это собрание съемщиков и жильцов дома номер ___ по Сергиевской улице объявляю открытым. На повестке дня вопрос касательно дымотруб, или, так скажу, дымоходов. Вот значит, товарищи граждане, как мы все тут ответственные и сознательные самым что ни на есть сознанием нашего класса, то должны мы тут понимать, что ныне у нас не то время, когда имели хозяев и плевать хотели на все, что в дому ни случись. Теперь, товарищи, другое дело! И власть другая, и диктатура пролетариата, а дымоходы забиты, а раз оно так, то, дымоходов касательно, должны мы с вами чего-то думать, как мы с вами, выходит, владельцы. Раз дымоход забит, то выходит чего? Тут уж ясно: полон дом дыму, весь дом в саже, а это значит, нет у нас никакой пролетарской дисциплины. Так что, товарищи граждане…
Домохозяйки беспокойно вертелись, ощущая где-то запах горелой пищи. Толстяк в красной рубахе вертел пальцами. Парнишка с открытым ртом почесывал голову.
– …так что, граждане, будем платить социальный налог за… Кира Аргунова, смыться, что ли, собралась? Ну, так это вы лучше бросьте. Вы ведь знаете, что мы думаем о людях, которые не хотят выполнять общественные обязанности. Учитывая социальное положение жильцов, рабочему классу платить три процента, свободным профессиям – десять, а частникам всяким и безработным – остальное. Все! Кто за – подымай руки… Теперь – кто против… Товарищ секретарь, посчитайте граждан. Ты, товарищ Михалюк, чего же ты делаешь? Как же ты можешь, в одном лице будучи, и за, и против голосовать?!
Приход Виктора был неожидан и необъясним.
Он протянул ладони к буржуйке, энергично потер их друг о друга и радостно улыбнулся Кире и Лео.
– Вот мимо шел, и дай, думаю, забегу. Чудненько у вас тут. Ирина мне уже рассказывала… Она? У нее все отлично… Мама не очень. Врач говорит: он ни за что не отвечает, если мы не свозим ее куда-нибудь на юг. А как ты свозишь в такие-то времена?.. Да, ну а я не вылазил все это время из института. Опять же в студсовет избрали… Вы читаете стихи? Вот как раз прочитайте-ка стишки одной тут женщины. Изумительная тонкость чувств… Да, да, изумительно тут у вас, уютно. Дореволюционные прелести… Вы оба прямо совсем буржуи, не так ли? Две комнаты, да еще прямо такие огромные. А жилищная норма, с этой стороны вас не прижимают? К нам на прошлой неделе вселили двух, одного коммуниста. Отец только скрипит зубами. Ирине приходится делить свою комнату с Асей, они грызутся как две собаки… Что тут поделаешь? Кров-то каждому нужен. А Петроград, конечно, перенаселен, переполненный. Город, что там!
Когда она вошла, на голове ее был цветной платочек, на носу – полосы пудры, в руке – сверток из простыни с торчащим из него черным чулком. Вошла и спросила:
– Ну и где эта гостиная?
Кира спросила ее с изумлением:
– Вам что, гражданка?
Девица, не удостаивая ответом, открыла первую попавшуюся дверь основной комнаты и захлопнула ее. Затем распахнула дверь гостиной и вошла в нее со словами:
– Вот где. Забирайте теперь вашу буржуйку, ложки-тарелки и все прочее. У меня свое есть.
– Да что вы хотите, гражданка?
– Ах, ну да, нате-нате.
И с этими словами она вручила Кире мятый клочок бумаги с большой печатью. То был ордер от жилотдела, дававший гражданке Марине Лавровой право на занятие комнаты, называемой гостиной, в квартире номер 22, дома номер ___ по Сергиевской улице; в том же документе содержалось требование к предыдущему владельцу той же жилплощади немедленно ее освободить, забрав только «личные вещи первой необходимости». У Киры перехватило дыхание.
– Невероятно! – вырвалось у нее.
– Пошевеливайтесь, гражданочка, пошевеливайтесь! – девушка улыбалась.
– Вот что. Убирайтесь-ка по-хорошему. Этой комнаты вы не получите.
– Да неужели? И кто же мне это ее не даст? Уж не вы ли?
Она шагнула к стулу, увидела на нем Кирин фартук, сбросила его на пол и на его место положила свой сверток. С вываливающимся чулком.
Кира вышла, взбежала по лестнице к квартире управдома и, тяжело дыша, замолотила кулаками по его двери.
Управдом открыл дверь и хмуро выслушал Киру.
– Ордер от жилотдела? – спросил он. – А меня не известили? Ведь вот потеха! Это неправильно. И я эту гражданку сейчас поставлю на свое место.
– Товарищ управдом, вы ведь хорошо знаете, что это просто против закона. Ведь гражданин Коваленский и я – мы же в браке не состоим. Ведь мы же имеем право на раздельную площадь.
– Ясное дело, имеете.
Тут Кира вспомнила, что накануне ей заплатили за месяц репетиторства. Она достала маленькую стопочку скатанных в трубку купюр и, не глядя на них, не считая, вложила этот ролик в ладонь управдома.
– Товарищ управдом, у меня нет привычки просить о помощи, но пожалуйста, на этот раз, я вас умоляю, пожалуйста, выгоните ее. Ведь иначе – иначе нам конец!
Управдом воровато скользнул рукой с кредитками в карман брюк, затем прямо взглянул Кире в лицо – открыто и честно, как если бы ничего между ними не произошло.
– Не беспокойтесь, гражданка Аргунова. Мы свои обязанности знаем. Мы эту дамочку приструним. Мы ее выбросим обратно в канаву, где ей и следует быть.
И, сдвинув шапку на одно ухо, он последовал за Кирой вниз по лестнице.
Внизу он строго спросил Лаврову:
– Так, гражданочка, ну что ж это все значит?
Гражданка Лаврова к этому времени сняла пальто, распаковала сверток с чулком. На ней была белая блузка и старая юбка, бусы из искусственных жемчужин и открытые туфли на очень высоких каблуках. На стол она кучей вывалила нижнее белье, книги и чайник.
– Ну, как поживаете, товарищ управдом? – приятно улыбнувшись, спросила девица. – Давайте и с вами познакомимся.
И она протянула ему свой открытый бумажник, из которого выглядывала маленькая красная книжечка – комсомольский билет.
– О… – сказал управдом и тут же, повернувшись к Кире, добавил: – Послушайте, чего вы хотите? Живете тут в двух комнатах, а рабочей девушке, значит, негде жить? Время буржуазной роскоши прошло. Таким, как вы, теперь лучше не высовываться.
Кира и Лео обратились с жалобой в народный суд.
Они сидели в голой комнате, в которой повис запах пота и неметеных полов. Со стены на них смотрели огромные портреты Маркса и Ленина. На куске кумача было написано: «Пролетарии всех стр…» Остального видно не было, так как кумач был разорван посередине и висел, подобно змее, раскачиваясь на сквозняке.
Председательствующий зевнул и спросил Киру:
– Ваше социальное положение?
– Студентка.
– Работаете?
– Нет.
– Член профсоюза?
– Нет.
Управдом показал, что хотя гражданка Аргунова и гражданин Коваленский не состоят в законном браке, они сожительствуют, так как на две их комнаты приходится только одна кровать, на которой они спали, как муж и жена. А для таких по норме жилплощади, как хорошо известно товарищу судье, полагается лишь одна комната. Занимая эти две комнаты, они на целых полметра превышают норму. А кроме того, рассматриваемые граждане в последнее время нерегулярно вносили квартплату.
– Кто был ваш отец, гражданка Аргунова?
– Александр Аргунов.
– Бывший фабрикант-капиталист?
– Да.
– Понятно. А ваш, гражданин Коваленский?
– Адмирал Коваленский.
– Расстрелянный за контрреволюционную деятельность?
– Да.
– А кем был ваш отец, гражданка Лаврова?
– Заводским рабочим, товарищ судья. Был сослан в Сибирь в тринадцатом году. Мать – крестьянка, от сохи.