ечи. Он к тому же еще и доктор, Знаменитый Врач, он перекроил мне лицо после того, как “Катастрофа” столкнулась лоб в лоб с моим “бентли”… копы говорят, они отродясь такого удара не видели, а это специальный паспорт, который я должен иметь при себе, — я не был полностью уничтожен.
А вот и мой доктор, он перекроил мне лицо после катастрофы. Теперь он зовет меня Пигмалионом, разве не остроумно? Вы его полюбите».
Доктор сидел в поблескивающем никелем хирургическом кресле. Его мягкая бескостная голова была покрыта серо-зеленым пушком, правая сторона лица, на дюйм ниже левой, гладким пузырем распухла вокруг мертвого, холодного подводного глаза.
— Доктор, познакомьтесь с моим другом, Агентом мистером D, он к тому же весьма привлекателен. (Бывает, он едва слышит, что ему говорят. Очень толковый специалист.)
Доктор вытянул свои укороченные жилистые пальцы, в которых неоновыми огнями блеснули хирургические инструменты, и разрезал лицо Джонни на кусочки света.
— Желе, — сказал доктор жидким бульканьем в затвердевших лиловых деснах. Его язык был раздвоен, и, когда он говорил, половинки переплетались. — Живое желе. Оно прилипает к человеку и растет на нем, как на Джонни.
В руки доктора были вкраплены маленькие папулы ткани. Доктор вынул из уха Джонни скальпель и срезал папулы в пепельницу, где те принялись медленно шевелиться, выделяя зеленый сок.
— Говорят, его хуй совсем не синхронизировался, вот он и отрезал его и сделал у себя в промежности какую-то жуткую пизду. У него есть целая палата, полная “поклонников”, как он их теперь называет.
При благоприятном ветре слышно, как они визжат на Ратушной площади. И все говорят: «Но это же интересно».
До катастрофы я был в лучшей кондиции, сами увидите в этой интересной картине.
Ли отвел взгляд от картины, посмотрел налицо и увидел мерцающие, фосфоресцирующие шрамы…
— Да, — сказал он, — я вас знаю… — вы мертвое ничто, которое бродит у всех на глазах.
Короче, мальчишка восстановлен и пялит на меня глаза, а вот он опять — днем позже бредет через улицу, и на лице его мерцает: “Этот номер не пройдет”… Копия есть инородное существо, нечто готовое прокрасться внутрь… мальчишки пусты и банальны, как солнечный свет, ее неизменный путь… Так он всего лишь точная копия, верно?.. пустое пространство оригинала…
Вот я и следил за двойником до самого Лондона, на “Хук фон Холланд”, и схватил его, когда он пытался придушить педрилу в одной спальне-гостиной… Я надеваю антибиотиковые наручники, и мы переходим в клуб “Мандрагора” для краткой содержательной беседы…
— Что тебе это даст? — резко спросил я.
— Запах, который я неизменно ощущаю, когда их глаза лезут из орбит… — Мальчишка посмотрел на меня, слегка приоткрыв рот и показав самые белоснежные зубы, какие только видело данное Частное Око[35]… застегнутая наперекосяк военно-морская форма, подбитая соленым туманом и пороховым дымом, запах хлорки, рома и заплесневелых суспензориев… А может, в резервной каюте, которая всегда заперта, прячется агент из отдела наркотиков… Там есть лестница в чердачную комнату, из которой он выглядывал и где расхаживала его мамаша… говорят, она умерла… умерла… с такими-то волосами… рыжими.
— Где ты его ощущаешь? — не унимался я,
— Повсюду, — сказал он, глаза пустые и банальные, как солнечный свет… — Точно весь покрываюсь шерстью… — Он смущенно поежился, хохотнул и выпустил сливки в свое тряпье…
— А после каждого дельца я хожу в кино… Сами знаете… — И он подал мне знак, мотнув головой влево и вверх…
Тогда в ответ я подал ему тот же знак, и слова запрыгали у меня в глотке, готовые вырваться, что они неизменно делают, когда я прав:
— Ты совершаешь паломничество?
— Да… Дорога в Рим.
Я убрал антибиотики и оставил его с мечтательным мальчишеским видом завязывать салфетку в палаческий узел… В автобусе из аэровокзала рядом со мной сел худощавый серый человек… Я предложил ему сигарету, а он сказал: «Свои имеются», — и я увидел, что он предъявляет мне бляху… «Полиция Сверхновой… Полагаю, вы — мистер Снайд». — И он подвинулся вправо и принялся шмонать меня, разглядывая фотографии, читая письма, исследуя мой временной трек…
— Вон один из них, — услышал я чьи-то слова, пока он разглядывал фото в моем досье.
— Хм-хм… да… а вот и еще один… Благодарю вас, мистер Снайд… Вы оказали нам неоценимую услугу…
Я остановился в Болонье, чтобы навестить своего старого друга Зеленого Тони, решив, что он может дать мне наколку… Четыре пролета вверх в многоквартирном доме, мимо старой суки, подпольно торгующей сигаретами и кокаином, разбавленным саночистителем, сквозь грязную коричневую занавеску — а вот и Зеленый Тони в своей берлоге, сплошь в китайском нефрите и с этрусскими плевательницами… Он сидит, откинувшись в кресле и задрав ноги на египетский трон, и курит сигарету в резном изумрудном мундштуке… Он не поднимается, но говорит: «Дик Трейси собственной персоной», — и перебирается на вавилонскую кушетку.
Я рассказал ему, что мне нужно, и лицо его от гнева сделалось ярко-зеленым:
— Эта бестолковая сука… На всех нас навела легавых… Легавых Сверхновой… — Он выпустил облако дыма, оно, густое, повисло перед ним… Потом он написал в дыму адрес… “№ 88 via di Nile, Roma”.
Дом 88 по улице Ниле оказался одним из тех буфетов, которых в Риме полным-полно… Там запросто можно обнаружить в сухом мартини ягоду мараскине, а рядом какой-нибудь типчик посасывает банановый сплит — противно смотреть… Короче, сидя там и стараясь не смотреть, то есть опустив глаза и уставившись в дальний конец стойки, я и заприметил мальчишку, очень смуглого и кудрявого, с чем-то абиссинским в лице… Мы встречаемся взглядами, и я подаю ему знак… А он сразу отвечает мне тем же знаком… Тогда я выплевываю в лицо буфетчику ягоду мараскино и отваливаю ему крупные чаевые, а он говорит:
— Ривидечи, и покрупнее.
А я ему:
— Попробуй двойной клубничный фосфат — может, у тебя и встанет.
Мальчишка допивает свою “Розовую даму” и выходит вслед за мной, я веду его в свою дыру и тут же вступаю в дискуссию с портье насчет того, что посторонним, мол, в гостиницу вход воспрещен… чеснока в его дыхании вполне хватило бы, чтобы распугать целый выводок вампиров… я запихиваю ему в рот пригоршню лир.
— Ступай, накупи себе побольше золотых зубов, — велел я ему.
Когда мальчишка сбросил свое тряпье, от него начало исходить постепенно усиливающееся зловоние — как от оттаивающей мумии… Но его жопа сразу меня втянула, за все время работы Частным Оком не испытывал ничего подобного… В фотовспышке оргазма я вижу, что этот ебучий портье сунул голову во фрамугу и требует дополнительной платы… Ну что ж, представительские средства… Мальчишка лежит на кровати, распластавшись, точно медуза, по которой пробегает неторопливая дрожь, вздыхает и говорит:
— Любовь почти как взаправду, верно? А я сказал:
— Мне нужно надоить время, — и подал ему знак, да так резко, что едва не вывихнул хрящ.
— Ты из нашенских, как я погляжу, — благодушно произнес он, вновь втягиваясь в пределы собственных очертаний… — Обед в восемь…
В восемь он возвращается в “рагацци” повышенной мощности, мы отчаливаем на ста шестидесяти и с визгом тормозим перед виллой, я вижу “бенцли”, “испано беар кэты” и “штудз сюизы” — каких только машин не скопилось, и высаживается вся золотая молодежь Европы… «Одежду оставьте в вестибюле», — говорит нам дворецкий, и мы входит в комнату, битком набитую людьми, и точно — все голые, сидят на покрытых шелком табуретах, а стойка сзади в розовой обивке… Одна пизда дефилирует в мою сторону, подает мне знак и протягивает руку: «Я — графиня де Виль, ваша сегодняшняя хозяйка»… Она направляет сигаретный мундштук на мальчиков у стойки, и их члены один за другим вскакивают… Когда очередь доходит до меня, я тоже не остаюсь в долгу…
А все мальчики принялись распевать в унисон: «Кино!.. Кино!.. Мы хотим кино!..» И она пошла в проекционную кабину, залитую розовым светом, сочившимся сквозь стены, пол и потолок… Мальчишка объяснял мне, что это документальные фильмы, снятые во время Абиссинской войны, и как мне повезло, что я тут оказался… Затем начинается действие… На экране виселица и несколько молодых солдат, стоящих вокруг вместе с пленными в набедренных повязках… солдаты затаскивают одного парнишку на виселицу, а он кусается, пронзительно кричит и обсирается, его набедренная повязка соскальзывает, а они заталкивают его под петлю, и один из них затягивает ее у него на шее, он уже стоит там в чем мать родила… Потом убирается подставка, и он падает, брыкаясь и вскрикивая, и слышно, как его шея ломается, точно палка в мокром полотенце… Он висит, подтягивая колени к подбородку и выбрасывая в воздух струи спермы, а зрители кончают вместе с ним, струя за струей… Потом солдаты снимают набедренные повязки с остальных, и все они, с сухостоем, смотрят и ждут… И так, одного за другим, повесили человек сто… Затем фильм пустили в замедленном темпе, все медленнее и медленнее, и все медленнее и медленнее кончаешь, пока на это не стал требоваться час, потом два часа, и наконец все мальчики застыли, как статуи, выделяя свои геологические образования… Тем временем сверху стекает одна идея, образуя у меня в мозгу сталактит. Я незаметно пробираюсь в проекционную кабину и ускоряю фильм, от чего повешенные мальчики принимаются кончать, как пулеметы… Половина гостей тотчас взрывается от перепада давления, в воздухе со свистом носятся известняковые глыбы. Остальные шлепаются на пол, точно выброшенные на берег идиоты, а графиня, задыхаясь, орет: «Углекислого газа, ради Кали!..» Вот кто-то и открыл баллоны с углекислым газом, а я выбрался оттуда в акваланге…
Тут же появляются легавые сверхновой и вяжут весь аквариум.
— Хм, да, а вот и еще одна планета…
Полицейский подвинулся назад и принялся разрывать связи неоценимой услуги, образованные паразитом… Лицемерные миллионы вспыхнули гневом.