Мёртвый гость. Сборник рассказов о привидениях — страница 25 из 61

Наконец они дошли до околицы, и — насколько оживленно было в самой деревне, настолько же здесь было тихо и одиноко, все дышало почти могильным покоем. Сады выглядели так, будто сюда уже давным-давно не ступала нога человека: тропинки заросли травой, и, что особенно поразило молодого приезжего художника, ни на одном дереве не было видно ни единого плода.

В идущих навстречу им людях Арнольд сразу же узнал участников похоронной процессии. Люди молча возвращались в деревню; почти непроизвольно Арнольд и Гертруда свернули в сторону кладбища.

Арнольд попытался как-то развеселить свою попутчицу, которая казалась ему слишком серьезной, и стал рассказывать ей о том, где он бывал и как там живут люди. Она ни разу не видела железной дороги и даже не слышала о такой, поэтому внимательно и удивленно выслушивала его объяснения. О телеграфе, равно как и о других новейших изобретениях девушка тоже не имела понятия. Юный художник недоумевал: как могло случиться, что люди в Германии жили такой уединенной, почти изолированной от других жизнью, не вступая в контакты с внешним миром?

В разговорах обо всем этом они дошли до погоста, и молодому человеку сразу бросились в глаза старинные надгробья и памятники, несмотря на всю их внешнюю простоту.

— Очень старое надгробье, — сказал он, склонившись над одним из них, и с трудом расшифровал причудливые завитушки надписи: «Анна Мария Бертольд урожденная Штиглиц родилась 1 дек. 1188 — умерла 2 дек. 1224».

— Это моя мама, — серьезно ответила Гертруда; на глаза у нее навернулись слезы, она всхлипнула, и несколько слезинок упало ей на корсаж.

— Твоя мама, доброе дитя? — удивленно сказал Арнольд.

— Твоя прапрабабушка — ты ведь это хотела сказать?

— Нет, — ответила Гертруда, — именно моя мама. Папа потом опять женился, и я живу дома с мачехой.

— Но разве здесь написано не «умерла 1224»?

— Какое мне дело до даты, — печально сказала Гертруда, — жаль, что мы теперь не вместе, и все же, — тихо и с неподдельной скорбью добавила она, — может быть, хорошо, очень хорошо, что ей суждено было почить прежде.

Качая головой, Арнольд склонился над надгробьем, чтобы получше изучить надпись: не является ли первая двойка в дате на самом деле восьмеркой, как это иногда встречается в старинных надписях; но другая двойка была как две капли воды похожа на первую, а число «1884» еще не скоро могло появиться на кладбище. «Очевидно, это ошибка каменотеса», — решил он и, увидев, что на девушку нахлынули воспоминания об усопшей, не посмел тревожить ее неуместными расспросами. Поэтому он оставил Гертруду склонившейся над надгробьем в тихой молитве и решил посмотреть на другие памятники. Но на всех без исключения стояли даты многовековой давности — до 930 и даже 900 года до Р.Х., — однако здесь все еще продолжали хоронить покойников, о чем свидетельствовала последняя, совсем свежая могила.

С невысокой кладбищенской стены открывалась отличная перспектива всей старой деревни, и Арнольд, воспользовавшись удобным случаем, быстро сделал набросок. Но и над этим местом висела таинственная дымка, в то время как дальше, ближе к лесу, склоны гор были ярко освещены солнцем.

Вдруг снова зазвонил старый, треснувший колокол, и Гертруда, быстро поднявшись и смахнув слезы с глаз, приветливым жестом подозвала к себе молодого человека. Арнольд не заставил себя долго ждать, и они пошли в деревню.

— Теперь не время печалиться, — с улыбкой произнесла она, — в церкви отзвонили, и теперь все идут на танцы. Вам, наверно, показалось, что гермельсхаузцы — сплошные нытики? Сегодня вечером вы убедитесь в обратном.

— Но там, впереди, я вижу церковные ворота, — сказал Арнольд, — однако оттуда никто не выходит.

— Ничего удивительного, — рассмеялась девушка, — потому что туда никто и не входил, даже сам пастор. Только старый звонарь без передышки звонит к началу и окончанию обедни.

— И никто из вас не ходит в церковь?

— Нет, ни к обедне, ни к исповеди, — спокойно ответила девушка, — мы в ссоре с папой, который живет у вельшей,[11] а он не допустит этого, пока мы снова не подчинимся ему.

— В жизни не слышал ничего подобного!

— Да, это случилось давно, — как ни в чем не бывало продолжала девушка. — Вот увидите: звонарь сейчас в одиночку выйдет из церкви и закроет за собой дверь, а вечером он не пойдет в пивную и тихо просидит один в доме.

— А пастор придет?

— Скорее всего — да: он ведь самый веселый из всех нас! Он ничего не принимает близко к сердцу.

— А из-за чего все это случилось? — спросил Арнольд, который больше удивлялся непринужденности рассказа девушки, чем самому факту.

— Это длинная история, — ответила девушка, — и пастор все это описал в большой, толстой книге. Если вам это покажется интересным и вы понимаете латынь, то можете почитать об этом. Но, — предостерегающе добавила она, — не говорите об этом при моем отце: ему это не нравится. Смотрите — девушки и парни уже выходят из домов, и мне тоже пора домой переодеться: ведь я не хочу выглядеть хуже всех.

— А как насчет первого танца, Гертруда?

— Он ваш: ведь я же пообещала.

Тем временем они оба быстро шли в деревню, которая теперь жила совсем другой жизнью, совершенно не похожей на утреннюю. Кругом собирались веселые группки молодых людей; девушки были празднично одеты, и парни тоже при полном параде. Окна пивной, мимо которой они проходили, были украшены гирляндами из листьев, которые образовывали над дверью широкую триумфальную арку.

Арнольду не хотелось появляться среди празднично наряженных людей в своей дорожной одежде; поэтому, вернувшись в дом старосты, он открыл свой ранец, вынул оттуда свой лучший костюм и в момент, когда Гертруда постучала в дверь и позвала его, он был уже готов идти. Как удивительно хороша была девушка в своем простом, но в то же время таком богатом наряде, и как сердечно просила она его, чтобы он ее проводил, так как мать с отцом должны были прийти позже.

«Тоска по Генриху не очень терзает ее сердце», — подумал молодой художник, однако взял ее за руку, и они зашагали сквозь быстро сгущавшиеся сумерки по направлению к танцевальной площадке. Он все же воздержался от выражения подобных мыслей вслух, так как другое, удивительное чувство стеснило его грудь и заставило бешено колотиться его сердце, когда он ощутил биение ее пульса в своей руке.

— А утром мне снова нужно уходить, — со вздохом тихо пробормотал он. Однако спутница услышала его слова и, улыбнувшись, сказала:

— Пусть вас это не тревожит: мы еще долго будем вместе — возможно, дольше, чем вы этого хотели бы.

— Тебе было бы приятно, Гертруда, если бы я остался с вами? — спросил Арнольд и почувствовал при этом, как кровь бурно застучала у него в висках.

— Конечно, — простодушно призналась девушка, — вы так добры и приветливы. Моему папе вы тоже понравились, я вижу это, и… Генрих ведь не вернулся! — тихо и почти укоризненно добавила она.

— А если он придет завтра?

— Завтра? — спросила Гертруда и серьезно посмотрела на него своими большими, темными глазами, — между сегодня и завтра лежит длинная-предлинная ночь. «Завтра!» Завтра вы поймете, что значит это слово. Но сегодня не будем об этом, — весело, но решительно оборвала она Арнольда. — Сегодня радостный праздник, которому мы так давно заранее радовались, поэтому не будем портить его мрачными мыслями. Кроме того, мы уже пришли: ну и удивятся парни, когда увидят со мной нового кавалера!

Арнольд собирался сказать ей что-то в ответ, но громкая музыка, зазвучавшая в пивной, заглушила его слова. Каждый раз музыканты исполняли неизвестные художнику мотивы, а от света многочисленных светильников он поначалу чуть не ослеп. Однако Гертруда провела его в центр зала, где болтали между собой, сбившись в кучку, молодые девушки-крестьянки. Здесь он был ею оставлен, чтобы до начала танцев немного осмотреться по сторонам и познакомиться с остальными парнями.

В первые минуты Арнольд чувствовал себя не очень уютно среди такого количества чужих людей, да и странная одежда и выговор их были ему неприятны: насколько мило звучали эти резкие; непривычные звуки из уст Гертруды, настолько же резали они слух, будучи услышаны от других. Молодые люди, правда, были любезны с ним: один из них подошел к художнику, взял его за руку и сказал:

— Это очень рассудительно с вашей стороны, господин, что вы хотите остаться с нами, а посему веселитесь — и этот промежуток времени пройдет для вас очень быстро.

— Какой промежуток? — спросил Арнольд, менее удивленный его выражением, чем тем, что парень был так твердо уверен в его желании сделать деревню своей родиной. — Вы считаете, что я сюда вернусь?

— А вы хотите снова уйти? — быстро спросил молодой крестьянин.

— Завтра или, может быть, послезавтра, но я вернусь.

— Завтра? Вот как? — засмеялся парень. — Ну, пусть будет по-вашему. Да, поговорим об этом завтра. А теперь давайте-ка я вам покажу все наши развлечения, а то вы сами толком ничего не увидите, если завтра уже уйдете.

Остальные стали исподтишка посмеиваться, однако молодой крестьянин взял Арнольда под руку и провел его по всему дому, который был заполнен веселящимися гостями. Сначала они прошли через комнаты, в которых играли в карты, и перед игроками лежали огромные кучи денег; потом очутились в зале с кегельбаном, отделанном светлыми, блестящими драгоценными камнями. В третьей комнате играли в «колечко» и другие игры, и молодые девушки, смеясь и напевая песни, бегали по комнате и кокетничали с парнями, пока музыканты, которые до того играли только веселые мелодии, вдруг исполнили туш в знак того, что начинаются танцы. Гертруда уже стояла рядом с Арнольдом, и он держал ее руку в своей.

— Пойдем, нам нельзя быть последними, — сказала милая девушка, — я ведь как дочь старосты обязана танцевать первый танец.

— Но что это за странная мелодия? — спросил Арнольд. — Я никак не попаду в такт.