Ну, тогда, быть может, желание найти какие-либо зацепки, чтобы создать "дело" и упрятать меня куда-нибудь подальше, откуда мой голос не был бы слышен? Это вполне возможно, но глупо. Идти на процесс, основанный на "липе", сейчас рискованно, а рассчитывать на то, что я действительно займусь преступными действиями... Нет, КГБ слишком хорошо знает меня, чтобы рассчитывать на такое. Я на глупость противника тоже никогда не рассчитывал.
Следовательно, остается только одно предположение - хотели проверить, чем я сейчас занят, а заодно и затормозить мою работу, лишив материалов и "орудий производства". О последнем свидетельствует, в частности, то, что у меня забрали обе машинки (кабинетную и портативную), хотя санкции на их изъятие не было. Больше того, изъятие машинок в наших условиях - это такой дикий произвол, что мне даже как-то неудобно напоминать об этом. Ну, посудите сами. Если нужен почерк машинки, то для его снятия требуется всего несколько минут. И делать это надо в присутствии хозяина машинки. Тогда зачем же изымают и увозят машинки? В лучшем случае для того, чтобы лишить владельца возможности работать на них. А в худшем? В худшем, скажу я Вам, если Вы этого до сих пор не знали, для того, чтобы изготовить фальшивки против владельца машинок. Следователь Березовский, когда я протестовал против не контролируемого мною изъятия у меня документов, задал мне вопрос: "Вы что ж подозреваете?.." Боюсь, что и Вы можете задать такой же вопрос. Отвечаю так же, как ответил Березовскому: "Я ничего не подозреваю. Я констатирую возможности, вытекающие из процессуальных нарушений. А что из этих возможностей претворится в действительность, покажет будущее". Но у меня нет желания безучастно ждать, что оно покажет. Поэтому я намерен потребовать ликвидации всех допущенных в отношении меня нарушений законов. Итак, я требую:
1) Немедленно возвратить мне все изъятые у меня документы и обе пишущие машинки;
2) Прекратить все неправомерные в отношении меня и моей семьи действия филерскую слежку, стационарное наблюдение за моей квартирой с помощью специальной аппаратуры и визуально, прослушивание квартиры и подслушивание телефонных переговоров, перлюстрацию и изъятие корреспонденции.
Полагаю, что Вашей власти и Ваших прав (если исходить из закона, разумеется) вполне достаточно, чтобы понудить тех, кого следует, выполнить мои требования. В надежде на это я и буду ожидать Вашего ответа.
Надеюсь, Вы оцените должным образом то обстоятельство, что я в течение четырнадцати суток воздерживался от подачи жалобы, давая тем самым время "изыскателям" на то, чтобы разобраться в том, что они изъяли. В надежде, что Вы учтете это, я рассчитываю получить Ваш ответ не позднее чем в срок, установленный Президиумом Верховного Совета СССР - две
недели.
4.12.68. П. Григоренко
Григоренко Петр Григорьевич,
Москва Г-21, Комсомольский проспект,
дом 14/1, кв. 96, телефон: Г-6 27 87.
КОММЕНТАРИЙ
К АВТОРСКОЙ КРАТКОЙ ЗАПИСИ СУДА НАД ИРИНОЙ БЕЛОГОРОДСКОЙ
1. Что на политических процессах в нашей стране не судят, а осуждают известно давно. Но все же раньше как-то заботились о создании хотя бы видимости улик, вещественных доказательств, свидетельских показаний, логических умозаключений о виновности подсудимых. Если совсем уж нечем было доказывать сие, как, например, в процессе Галанскова-Гинзбурга и др., то выталкивали на авансцену Брокс-Соколова вместе с его поясом. И хотя ни первый, ни второй не имели никакого, даже косвенного отношения к делу, у неинформированной публики создавалось ощущение серьезности судебного следствия.
Ничем похожим в процессе Белогородской даже и не пахло. Нельзя же, в самом деле, считать вещественными доказательствами подготовки "преступления" надписанные рукою подсудимой 6 почтовых конвертов. Но суд глубокомысленно взирал не только на эти надписанные, но и на чистые конверты (8 штук). Взирал так, что создавалось впечатление - не будь в сумке этих чистых конвертов, то и письма отправить невозможно было бы.
Не лучше обстояло дело и со свидетельскими показаниями. Ведь нельзя же признать полноценными свидетелями шофера такси и диспетчера гаража. Они могли только подтвердить один, и без того очевидный факт, что в найденной в машине сумке имелось 88 экз. писем, надписанные и чистые конверты. Правда, шофер Кудрявцев дал одно очень любопытное показание. Те, кто "интересовался сумкой", оказывается, знали, во-первых, No машины, в которой ехала подсудимая со своими спутниками (она этот No не запомнила), а это свидетельствует, что за машиной велось наблюдение, и вслед за нею ехала оперативная машина КГБ. Во-вторых, телефон Белогородской подслушивался. Узнать, что сумка забыта, другим путем нельзя было. На основе обоих этих фактов думающий человек легко может умозаключить, сколь серьезной и полезной работой были заняты в тот вечер органы государственной безопасности Москвы. Недаром, очевидно, майская программа КПЧ намечала освободить органы госбезопасности ЧССР от таких "тяжелых забот", как слежка за инакомыслящими в своей собственной стране.
Любопытные сведения, но опять-таки не из той области, которая интересовала суд, "выдал" третий свидетель - Иван Рудаков. Он сообщил, во-первых, что за супружество с подсудимой поплатился работой. Во-вторых, заявил, что письма распространялись и без участия Белогородской, что он сам распространял их.
Любопытный суд! На скамье подсудимых - молодая женщина, которую обвиняют в "подготовке к распространению" неких документов, а свидетельствует на суде тот, кто распространял эти документы. Те же, кто их написал и принял на себя всю полноту ответственности не только за содержание, но и за распространение, стоят перед дверью зала суда, не имея возможности туда попасть, хотя они в течение полугода настойчиво доказывали прокуратуре Москвы и невиновность Белогородской и свое право самим защищать свои документы.
Невиновность Белогородской настолько очевидна и неопровержима, что обвинение даже и не пыталось доказывать противное. Виновность в данном случае совершенно недоказуема. В уголовном кодексе нет статьи, сославшись на которую можно было бы, хоть казуистически, утверждать, что желание помочь человеку в беде - преступно. Именно поэтому обвинение пускается на совершенно невероятный трюк. В течение всего судебного следствия оно доказывает не виновность Белогородской, а преступность личности Марченко и криминальность документов, не Белогородской составленных. В силу физического отсутствия, Марченко, естественно, защищаться не мог. Документы сами по себе тоже беззащитны, а авторы, как уже говорилось, не имели возможности защищать свои творения. Никто из участников процесса тоже не взялся за защиту Марченко и писем. Белогородская, видимо, не смогла противостоять казуистическим ухищрениям прокурора, а адвокат, по-своему понимая интересы подзащитной, очевидно, думал, что у него и без того сильная позиция защиты, и взваливать на себя новые задачи, - это значит распыляться и рисковать.
Так это или иначе, но на деле никто не схватил прокурора за руку на передергивании, на подмене одного вопроса другим, и у сидящего в зале, непосвященного в суть вопроса объективным свидетельством, создавалось впечатление, что Марченко преступный тип. А от этого недалеко и до вывода, что тот, кто защищает преступника, и сам совершает преступление. Именно такую цель и преследовала тактика обвинения. И добилась своего. Следовательно, теперь, чтобы разоблачить эту явную недобросовестность обвинения, надо подвергнуть более подробному и при том объективному исследованию все "дело Марченко", во всей совокупности событий его жизни с того момента, как он встал на самостоятельный трудовой путь.
2. Окончив 8 классов средней школы, восторженно-патриотичный юноша получает комсомольскую путевку и с энтузиазмом едет работать на "великие стройки коммунизма". Прокурор утверждает, что работал он там плохо. Это утверждение аргументируется тем, что Марченко за свою недолгую трудовую жизнь, включающую также 1 год и 9 мес. лагеря, 4 раза уходил с работы по собственному желанию и дважды увольнялся "за нарушение трудовой дисциплины". У меня нет возможности проверить, нет ли и здесь передержек. Но у меня не может не возникнуть вопроса - как прокурор квалифицировала увольнение в связи с первым заключением Марченко в лагерь и оставление им работы в связи с попыткой перехода границы - как увольнение "по собственному желанию" или - "за нарушение трудовой дисциплины"? Но если бы все было даже так, как говорит прокурор, то разве это характеризует отношение Марченко к труду? Не в большей ли это степени результат условий, в которые попадают неподготовленные к жизни восторженные юноши, почти дети? Обвинение, если бы оно подумало, сумело бы понять, что совсем не в его интересах поднимать данный вопрос. Ведь Марченко, несмотря на очень тяжелые материально-бытовые условия, не бросил все и не побежал под родительский кров, как это делают десятки тысяч восторженных юношей, столкнувшись на этих стройках с реальной прозой жизни. А Марченко продолжал трудиться, самостоятельно зарабатывая свой хлеб. Он, может быть, к сегодняшнему дню стал бы всеми уважаемым высококвалифицированным строительным рабочим, может даже инженером, крупным администратором или партийным работником.
Стал бы!... Если бы не вмешалось... советское правосудие!
Прокурор утверждает, что Марченко попал под суд за свои хулиганские поступки. Но против этого утверждения вопиют даже официальные документы. Марченко судили по статье Уголовного кодекса, античеловеческая сущность которой была столь очевидной, что Верховный Совет Туркменской ССР вынужден был не только отменить ее, но и освободить всех осужденных по этой статье и снять с них судимость. Если придерживаться духа и буквы закона, прокурор имела право говорить о первом осуждении Марченко только как о судебной ошибке или же, в крайнем случае, обойти этот вопрос, не касаться его. Но даже и без документов ни один человек, знающий Марченко, не поверит в его хулиганство. Этот очень чуткий и чувствительный, глубоко интеллигентный по складу своего характера человек с легко ранимой душой, неспособен беспричинно обидеть человека и, тем более, совершить физическое насилие над ним. Может возникнуть вопрос - а не мог ли он совершить хулиганство "по пьянке"? Но в том-то и дело, что Марченко совсем не употребляет и никогда не употреблял спиртное.