17 февраля
Если бы я не был настолько глуп, чтобы дать побить себя при Ватерлоо, дело было б сделано; даже теперь я не могу понять, как это произошло – но все же, оставим разговоры об этом!
3 марта
Я изрядно испугал их возможным вторжением в Англию, не так ли? О чем говорили тогда в обществе? Вы, возможно, шутили об этом в Париже, но Питт в Лондоне вовсе не смеялся. Никогда английская олигархия не была в большей опасности!
Я сделал высадку возможной; я имел лучшую армию, которая когда-либо существовала. Аустерлиц – разве нужно говорить еще?! За четыре дня я дошел бы до Лондона; я шел бы не как завоеватель, но как освободитель; я действовал бы как новый Вильгельм III[419], но с большим великодушием. Дисциплина в моей армии была бы совершенной; солдаты вели бы себя в Лондоне точно так же, как и в Париже. Оттуда я двинулся бы с юга на север, под знаменем Республики. Возрождение Европы, которое я собирался произвести позже с севера на юг, шло бы под монархическими формами. Неудачи, которые я претерпел, проистекали не от людей, но от воли случая: на юге было море, погубившее мой флот; на севере был пожар Москвы и лед зимы. Все эти стихии – вода, воздух, огонь, – природа и только природа; она была противником всеобщего обновления, которое противно сути самой Природы! Увы, проблемы Природы неразрешимы!
7 марта
Графу Лас-Казу[420], камергеру лонгвудского дворца
Граф, вот уже шесть недель, как я изучаю английский, и не вижу прогресса. Шесть недель – это сорок два дня. Если б я изучал ежедневно по 50 слов, то знал бы уже две тысячи двести слов. Для словаря, в котором больше сорока тысяч слов, понадобится сто двадцать недель, а это более двух лет. После этого Вы должны согласиться, что изучение одного языка есть большой труд, который следует начинать в молодые годы. Longwood, this morning the seven march thursday one thousand eight hundred sixteen after nativity the Lors Jesus Christ.
11 марта
Император России умен, приятен, образован и легко очаровывает; но каждый должен входить к нему с охраной, ведь по сути он – грек последней Империи.
Греция ждет освободителя. Какой будет роскошный венок славы! Он может навечно вписать свое имя рядом с Гомером, Платоном, Эпаминондом! Я сам был, вероятно, близок к этому. Когда во время итальянской кампании я достиг берегов Адриатики, то написал Директории, что могу заглянуть за империю Александра.
Французы сплошь критичны и горячи: они как крылья мельницы во власти ветров; но эти ошибки делают их свободными от любой корысти, и это их лучшее оправдание.
31 марта
С капитуляцией Сен-Жан д’Акра я мог достичь Константинополя и Индии; я изменил бы лицо мира!
1 апреля
Я могу насчитать тридцать один заговор только по официальным документам, не говоря о тех, которые остались неизвестны; одни строили козни, я же тщательно защищался. Риск в моей жизни был велик, особенно между Маренго и покушением Георга[421] и в деле герцога Энгиенского.
11 апреля
Лицо Талейрана столь непроницаемо, что совершенно невозможно понять его. Ланн и Мюрат имели обыкновение шутить, что если он разговаривает с Вами, а в это время кто-нибудь сзади дает ему пинка, то по его лицу Вы не догадаетесь об этом.
Фуше нужны интриги постоянно, как пища. Он интриговал всегда, в любом месте, любыми способами, с любыми людьми. Он повсюду имел соглядатаев.
(на вопрос О’Мира[422]: Кто лучший из французских генералов?)
Трудно сказать, но мне кажется, что Сюше; прежде это был Массена, но его можно считать мертвецом. Сюше, Клозель[423] и Жерар[424] – лучшие французские генералы, по моему мнению. Я поднял своих генералов из низов.
18 апреля
В моих бедах я искал убежища, но нашел презрение, жестокость и оскорбление. Вскоре после того, как я ступил на борт судна (адмирала Кокберна), поскольку я не желал в течении двух или трех часов заливать себя вином и опьянеть, то встал из-за стола и вышел на палубу, он высокомерно заявил: «Я уверен, что генерал никогда не читал лорда Честерфилда». Смысл был в том, что я совершенный невежда и не знаю, как вести себя за столом.
19 апреля
У меня нет причин жаловаться на английских солдат или моряков; напротив, они смотрят на меня с большим уважением и, кажется, даже сочувствуют мне. Мур[425] был храбрым солдатом, превосходным офицером и талантливым человеком.
20 апреля
Англия и Франция держали в своих руках судьбу всего мира, и в первую очередь европейской цивилизации. Как же мы навредили друг другу!
21 апреля
Они желают знать, чего я хочу? Я прошу о своей свободе, или о палаче! Передайте вашему принцу-регенту, что я больше не прошу сообщать мне о моем сыне после того, как они варварски оставили мой первый вопрос без ответа.
Все равно тяжело оказаться без денег; я мог бы обеспечить себе у Евгения ежегодный кредит в сумме 7000 или 8000 наполеондоров. Вряд ли он отказал бы мне. Он получил от меня более сорока миллионов, и его отказ поставил бы пятно на его репутации; а это весьма сомнительно.
26 апреля
Да, после всего сказанного и сделанного, обстоятельства возможно, могли привести меня к принятию ислама, и как имела обыкновение говорить наша несравненная королева Франции: «Как Вы могли такое сделать!» Но мне пришлось бы слишком изменить себя, и стать по меньшей мере Евфратом. Смена религии, непростительная ради личной выгоды, вполне возможна, когда приносит огромные политические плоды. Генрих IV справедливо заметил: «Париж стоит мессы». Задумайтесь, – Восточная империя и, возможно господство над всей Азией, – вопрос тюрбана и пары мешковатых брюк; и ведь это действительно могло принести результат.
Константинополь сам по себе – Империя. Тот, кто обладает им, может управлять целым миром[426].
28 апреля
Если бы я не выиграл Аустерлиц, то имел бы всю Пруссию за своей спиной. Если бы я не одержал победу при Йене, Австрия и Испания восстали бы позади меня. Если бы я не преуспел в Ваграме, в мало чего решавшей битве, мне пришлось бы опасаться, что Россия меня оставит, что Пруссия восстанет, а англичане были уже под Антверпеном. После Ваграма я сделал большую ошибку, не растоптав Австрию окончательно. У нее оставалось еще слишком много сил, чтобы мы чувствовали себя в безопасности; в конечном счете, она и погубила нас. Австрия вошла в мою семью; и все же этот брак был для меня фатален. Я ступил в пропасть, укрытую цветами.
29 апреля
Мой дорогой друг, Вы и я, стоя на этом месте, находимся уже в следующем мире; мы разговариваем на Елисейских полях.
1 мая
Об историках
Они могут меня изменить, или поделить, или подавить, но в конце концов им будет трудно заставить меня исчезнуть совсем. Французский историк не сможет совсем обойти стороной историю Империи[427]. И если у него есть сердце, ему придется вернуть хоть что-то мое собственное. Я остановил водоворот анархии и распутал хаос. Я очистил революцию, поднял головы людям и усилил монархию. Я стимулировал каждый порыв, вознаграждал каждую заслугу, далеко подвинул границы славы! Все, в чем нашлось хоть сколько-нибудь количества!
10 мая
Весьма примечательно, что революция внезапно произвела на свет столь много великих генералов. Пишегрю, Клебер, Массена, Марсо, Дезе, Гош, – и почти все они вышли из низов. Но на этом силы природы, кажется, закончились, с тех пор она не произвела ничего выдающегося.
16 мая
Да, мой дорогой друг, обстановка накалена и я рассердился! Они послали мне не просто тюремщика, Гудсон Лоу станет моим палачом! Я нашел его сущим головорезом, в его взгляде не чувствуется искренности, вся внешность его отвратительна! Мы выглядели подобно двум таранам, собравшимся пробить друг друга. И мои эмоции, должно быть, были весьма сильны, поскольку я чувствовал подергивание левой икры. Для меня это серьезный признак, такого давно уже не случалось.
(Гудсону Лоу)
Вы говорите, сэр, что ваши инструкции еще более ужасны, чем адмиральские. Они собираются убить меня мечом или ядом? Я ждал нечто подобного от вашего министра; вот я, режьте свою жертву! Я не знаю, как вы сможете применить яд; но что касается меча, вы уже нашли путь. Я предупреждаю вас, что, если вы будете, как угрожали, влезать в мою частную жизнь, бравый 53-ий встанет на мою защиту. Изучая ваш послужной список, я льстил себе, что увижу армейского офицера, побывавшего на Континенте и засвидетельствовавшего свое мужество, который будет вести себя со мной уместным образом; я сделал большую ошибку. Ваш народ, ваше правительство, лично Вы предвзято судите меня; Вы покрываете свое имя позором и ваши дети будут стыдиться носить его. Где границы того варварства, с которым Вы приглашали меня несколько дней к Вашему столу, назвав генералом Бонапарте и сделав из меня посмешище и развлечение для ваших гостей? Вы сами определили себе границы учтивости, назначив мне звание? Я – не генерал Бонапарте для вас, сэр. Вы не имеете права, как и любой человек на земле, отнимать у меня мои собственные заслуги и титулы!
Они убьют меня здесь, мой дорогой друг, это совершенно точно![428]
19 мая
Когда спят вместе, нелегко потерять контакт; а иначе люди быстро расходятся. Так случилось, что пока мы были вместе, ни одна моя мысль, ни одно действие не прошло мимо Жозефины[429]; она строила догадки, захватывала, запоминала нити всех событий, что иногда весьма плохо отражалось на мне и на делах. Ссора в Булонском лагере положила конец этому.