Скакали по лесной дороге, а в голове бился пульс, подгонял. Сиди я сам за рулем, на первом километре разбил бы и машину, и все шансы добраться. Но и Витек тоже проникся ситуацией, гнал вовсю, и, наверное, поэтому на третьем часу полетела подвеска. Вышли в вечерний лес — правое переднее колесо торчало углом.
— Я с машиной, а вам пешком, — развел руками Витек. Действительно, ждать здесь попутку можно было неделями.
Четыре часа равномерной ходьбы вогнали мои мысли в ритм. Внутри всё так же сжималось в комок, но в руки я себя взял. Задача — добраться домой, и суетой, метаниями истеричными не поможешь. Марш-бросок, потом узкоколейка, пересадки, потом самолет… опять поезд или автобус. Далеко, долго, но других вариантов нет.
Вагон был набит под завязку, люди сидели и на нижних полках, и на верхних. Я притулился между стенкой и широченной бабкой, обнимавшей красный чемодан. И неожиданно для себя заснул, провалился. Очнулся от беспокойства, обернулся к мужичонке с круглым простоватым лицом, занявшему вместе с мальчишкой лет девяти бабкино место.
— Вы не в курсе, до Рязева долго еще? — спросил я, окончательно разлепляя глаза.
— Полчаса как проехали. — Мужичонка улыбнулся то ли сочувственно, то ли ехидно.
Я протолкался к проводнику.
— Что же вы не разбудили? Где теперь пересесть?
— Пошел на… — Проводник был изрядно пьян. — В Лобовке выйдешь.
Замусоленное расписание, висевшее тут же, сообщило, что до Лобовки полтора часа, да и то если не опаздываем. К горлу подкатило, захотелось дать проводнику в морду. По совести, его действительно надо было бить. Сдержался, поезд не повернешь, а драка может обернуться лишней задержкой.
Я вернулся на место, наклонился над брошенным рюкзаком. Из-под вагонной полки вылез толстый червяк сантиметров в двенадцать длиной. Забрался повыше и, оказавшись на свету, превратился в неизвестное мне животное. Больше всего оно напоминало непропорционально вытянутую в длину микроскопическую куницу. Очень пушистую и раскрашенную в клеточку — коричневым по желтому. Звери в клеточку не существуют, глаза, что ли, врут? Потряс головой, зверушка цвет не поменяла — значит, существуют.
— Смотри, папа! — звонким голосом закричал мальчишка. — Давай себе возьмем!
Семейство городское, понял я, сельские дети в дом живность не тащат. Папаша пробормотал что-то невнятное, разглядывал зверька с той же невыразительной улыбкой.
— Пап, я к маме, за колбасой, — объявил мальчишка и начал протискиваться между ног в другой конец вагона.
Мужичонка вдруг поднял руку и изо всех сил хлопнул зверька. Так, как бьют таракана — чтобы раздавить. Гад, сразу понял я. И усмешка у него гадская. Злость на проводника заслонилась новой злостью. Я обернулся, мальчишка был далеко, бить отца при сыне — последнее дело. Ухватил мужичонку за шею, надавил, пригнул. Так, чтобы тот почувствовал, что такое первый разряд по гиревому спорту.
— А что, а что? — захрипел мужичонка. — Оно тебе надо!
— Надо, — сообщил я и отпустил шею — возвращался мальчишка.
Зверушка не пострадала, успела, наверное, спрятаться в складке рюкзака. И не испугалась — так и сидела на смятой зеленой ткани, только голову поворачивала, как бы выбирая, куда ползти — ко мне или к мужику, растерянному, краснорожему, больше не улыбающемуся. Потом что-то решила и юркнула в рюкзак.
Мужичонка обиженно поднялся, схватил сына за руку и двинулся прочь. Стало свободнее — и место на полке освободилось, и дышать легче показалось. Я наклонился выгнать зверька из рюкзака, но быстро понял, что в тесноте мне просто не удастся выложить оттуда вещи. Махнул рукой — все равно зверю в поезде погибель, выйду — тогда и разберусь.
Лобовка оказалась совсем занюханным полустанком — пара покосившихся сараев, грунтовка, уходящая в лес. Чертов проводник, — похоже, уехать отсюда можно было только той же узкоколейкой. Ни кассы, ни даже расписания найти не удалось, не видно было и ни единого живого человека. Оставалось подхватить рюкзак и двинуться по грунтовке в лес.
За первыми же елками я увидел маленькую девочку. Лет восьми, в синем платье, с синим же бантом, как с картинки из детской книжки. Потерявшейся она не выглядела, и я просто спросил:
— Ты здесь живешь? Знаешь, где Лобовка?
— Конечно, Лобовка там, — совсем по-взрослому ответила девочка, указала рукой вдоль дороги. Добавила: — У нас еще аэродром есть.
— Покажешь? — Заблудиться вряд ли получилось бы, но нехорошо оставлять ребенка в лесу.
— Нет, я папу жду.
Прозвучало это уверенно, и навязываться я не стал. Вместо этого зашагал по дороге. Лобовка оказалась совсем близко — маленькая деревенька, живая, наверное, только потому, что сюда можно было доехать поездом. А аэродром — зеленый луг, отличающийся от других таких же оранжевым конусом ветроуказателя. Но удача — на лугу стоял «кукурузник» с крестом санавиации.
Я побежал, опасаясь, что самолет взлетит прямо сейчас. Не взлетел, дождался меня. Да и больного, человека с огромной, замотанной бинтами ногой, погрузили только через пятнадцать минут. Договориться удалось на удивление просто, летчик выслушал, пожал плечами: надо — значит, возьмем. Я обрадовался. Обрадовался еще и тому, что на свете существуют нормальные люди — перед глазами все еще стоял тот, с туповатой ухмылкой, готовый голой ладонью раздавить маленькую зверушку.
Кстати, надо бы вытряхнуть ее из рюкзака. Так и сделал, вывернул его на траву, она вывалилась последней, повисела, цепляясь лапкой за ткань, и мягко шлепнулась на землю. Змейкой проскользнула в тень под крылом, потом к алюминиевой лесенке. Будто знала, что ей надо именно туда, метнулась вверх и скрылась в кабине. Вот черт! Погибнет ведь под чьим-нибудь неосторожным каблуком. Но что тут поделаешь, самолет над травкой не потрясешь.
Летели два часа, качало и подташнивало. Стараясь отвлечься от дурных мыслей, я поглядывал на пол, но зверька заметить не удавалось. Под конец же стало не до зверей, загипсованный пациент начал стонать, закричал: видимо, закончилось действие обезболивающих. Сопровождавшая врач, тетка лет пятидесяти, бросила медбрату:
— Морфия сорок.
Тот порылся в чемоданчике, похоже, только для виду:
— Так не выдали же, а вчерашний еще в Лобовке вкололи.
Тетка выругалась грязнее, чем мои рабочие в экспедиции, потом неожиданно охнула по-бабьи:
— Вгоняй анальгин, тройную, — и добавила: — Без толку.
Больной на носилках уже не стонал, а выл, повышая голос при каждом толчке тихоходного самолета, расширенные зрачки искали что-то на потолке кабины. Неожиданно я заметил зверька, он зачем-то взобрался на носилки, потом на загипсованную ногу. Прогнать? Но я здесь чужой, вдруг раненый не поймет движения, дернется? А он как раз затих — полегчало немного?
Тут зверька заметила и врач, поднялась со своего места:
— Кыш! Откуда взялась только!
Но больной поднял руку, похоже, просил не шуметь, не трогать. Врач поняла, пожала плечами и села. Стонов больше не было, и минут через десять она толкнула медбрата:
— Смотри-ка, работает старый добрый анальгин.
— Морфий на сто лет старше, — мотнул головой медбрат.
Больному действительно стало легче, он нежно смотрел на зверушку, расположившуюся на его ноге. Почему-то мне казалось, что легла она именно туда, где под гипсом и бинтами была самая рана.
Наконец тряска закончилась — «кукурузник» плюхнулся на асфальт посадочной полосы, я помог вытащить носилки — летчики все еще отчитывались о чем-то по радиосвязи, и тетка-врач с медбратом начали ворочать больного сами. Подъехала скорая, погрузили, и я вернулся, собираясь заплатить за полет. От денег пилот отмахнулся и захлопнул дверь самолета изнутри. Я остался на асфальте практически посреди картофельного поля, отделенного от взлетной полосы давно провисшей колючей проволокой. «Кукурузник» уже стрекотал по воздуху прочь, скорая уехала. Вдалеке виднелся покосившийся остов автобусной остановки — единственное место, куда имело какой-то смысл двигаться.
Расписания на остановке не было, как, впрочем, и деревянных брусьев на арматуре скамейки. Крыша имелась, но по хорошей погоде роли это не играло. Да и не собирался я здесь сидеть, не было времени на такое. Разобраться только, в какую сторону идти по узкому, в одну машину, асфальту, и двигать быстрым шагом, пока попутка не попадется. Вот как разобраться?
Не прошло и нескольких минут — я еще даже не начал по-настоящему злиться, — рядом затормозил ободранный «Лендкрузер». Водитель махнул рукой — садись. Я забрался внутрь, взглянул и подумал, что зря повелся на приглашение. Недоброго вида громила едва помещался на водительском сиденье, до предела отодвинутом. Руки с кривыми татуировками поблескивали перстнями, размер которых подчеркивал их фальшивость. Да и, судя по густой черной щетине, происходил хозяин джипа из тех мест, где огнестрельное оружие — не более чем деталь одежды. «Приехал, — промелькнула мысль, — назад в девяностые». Обычно-то проблем не возникало, во мне самом килограммов почти сотня, спортом, опять же, занимался. Но за счет спорта и пределы свои знаю; здесь даже со всеми моими разрядами ловить было нечего. Куда ехать, водитель не спросил, просто включил передачу и нажал на газ.
— В аэропорт надо, — выдавил я.
Мне действительно надо было в аэропорт. Позарез надо было в аэропорт и срочно. Но рассказывать про больную маму я не собирался.
— Туда пешком можно, да, — презрительно процедил водитель.
Минут через десять асфальт кончился, мы форсировали заросший кустами ров и оказались на площади перед аэровокзалом. Я полез в штормовку за бумажником.
— Мэлочь, надо в аэропорт значит, да, — сказал страшный водитель, криво ухмыльнулся, блеснув золотым зубом, показал пальцем: — Что она у тебя там?
Клапан рюкзака слегка шевельнулся. Я пожал плечами:
— Забралось что-то в тайге, сейчас посмотрю.
— В аэропорт надо, а это не надо, — непонятно сказал водитель, не наклоняясь, протянул руку и закрыл за мной пассажирскую дверь. Почему подобрел подобравший меня кавказец, я не понял, оставалось махнуть рукой вслед чадящему «Лендкрузеру».