И в этот момент инстинкт заставил его броситься вперёд… одновременно сгибаясь и наклоняясь вправо. Пространство разворачивалось, выцветая, исчезла глубина, затихли скрежет и треск. И он не смог узнать, что там такое было: блок? Подвес?
Может быть, клешня погрузчика. Жемчужно-серая размазанная полоса, вибрирующая и обдающая холодом, и чёрная волна, что прошла от пальцев по костям вверх, ударила в плечо, а потом в сердце. У неё был вкус и запах, Зоран точно знал, что ещё пахнет так же, но не мог вспомнить, а на вкус оно оказалась как замерзающая земля.
Так он это запомнил.
У Сара уши были вытянутыми, с мясистыми мочками, в каждой болталось по отшлифованном до блеска кубику, посаженному на изогнутую длинную дужку. В правом кубик был медным, в левом — золотым.
Или позолоченным. Зоран не спрашивал.
На эти уши он насмотрелся, пока Сар возился с его новой рукой, настраивая и подгоняя. На уши и ещё на шишковатую бритую макушку и на затылок в рельефных шрамах — как будто под кожу зашили прямоугольную пластину с неглубокой вмятиной в центре. У вмятины были неровные края с мягкими изгибами.
У Сара не только волос не было, но и бровей, зато от середины лба к кончику носа шла тонкая прерывистая линия татуировки. Точка-точка-тире. А может и ноль-ноль-один. Наверняка, ноль-ноль-один, это подходило ему больше.
Зоран смотрел то на макушку, то на линию, то на длинные ловкие пальцы с дополнительными суставами, и рассеянно думал: Сар столько в себе наисправлял — или считал, что исправляет — но самое главное так и осталось… ущербным. Мог ли Сар как-то излечить или компенсировать собственное увечье так же, как теперь приделывал товарищу конечность взамен утраченной?
Если бы не обезболивающее, Зоран бы не стал об этом думать. И стыдно, и нечего лезть не в своё дело. Зоран и узнал-то об этом случайно… кажется. Он не мог вспомнить, когда и как.
Иногда вместо Сара он видел Дору; её круглое лицо будто наплывало сверху, поднималось над ним, как солнце над горизонтом; проходя через ореол волос, белый «больничный» свет становился рыжим. Серые глаза были спокойными и внимательными, и он мысленно отмечал: наверное, всё в порядке.
В последний раз её губы дрогнули, изгибаясь, через секунду до него донёсся голос, слова не совпадали с артикуляцией. Это его так удивило, что он даже прослушал, о чём шла речь. Только услышал ответ Сара: «Сутки на адаптацию. Потом переводите в рабочий режим». И ещё, с хорошо различимой насмешкой: «Теперь, Зоран, ты вроде тоже „скорбный брат“, приходи на причастие, порадуй сородичей».
В рабочий режим его перевели через два дня, да и то пока на полсмены. Утром он приходил к дежурному врачу, тот осматривал предплечье, проверял моторику. Зоран чувствовал, что руки отличаются, правая едва заметно, чуть-чуть опережала левую, слушалась лучше и ощущала, кажется, всё… точнее. Это была неприятная мысль: искусственное превосходило настоящее. Так что он убеждал себя, что это просто иллюзия.
Они с Саром столкнулись на четвёртый день на пороге комнаты собраний. Это мрачноватое помещение с серыми шершавыми стенами, испещрёнными кратерами, трещинами и «морями», теоретически было общим, но на практике им чаще пользовались «скорбные братья». Поэтому и длинный стол, похожий на ложку для мороженого, и цилиндры стульев были всё время опущены, образуя на полу подобие узора: «скорбные» проводили свои собрания на ногах, то вскидывая руки к потолку и хором бормоча фразы на несуществующих языках, то перемещаясь в тихом и унылом танце. Это была единственная странная вещь, которую они себе позволяли, каждый день помня, что в городе они на птичьих правах. И всегда как будто немного стеснялись, не говорили о своих собраниях, даже не упоминали, только отводили глаза. Зоран не очень понимал их бесполезный мистицизм. Но «скорбные» никому этим не мешали, так что никто не мешал им.
Наступил пересменок, и «скорбные братья» медленно прибывали к комнате собраний. Дверей у неё не было, лишь большой, округлый портал, сквозь который просматривалась всё помещение. «Скорбные» — одинаково бритые, со шрамами на головах и руках, татуировками на лбах, отмечающими только им самим понятные ранги и статусы, тихо проникали через портал и замирали — каждый точно знал, какое место следует занять.
Сар стоял в коридоре напротив комнаты и рассматривал входящих людей, будто впервые их видел. Он всегда так делал: ощупывал взглядом всё вокруг, втягивая в себя информацию. Заметив идущего мимо Зорана, Сар ухмыльнулся, медленно подмигнул и скользнул глазами по протезу, то ли с намёком, то ли проверяя, как там его детище.
Зоран спокойно кивнул, не собираясь останавливаться, но Сар махнул рукой.
— Работает? Претензий нет? — Голос у него был низким и мягким, будто шорох хорошо смазанных шестерёнок.
— Хожу на тесты, — коротко ответил Зоран.
— Приглашением не манкируй, оно искреннее, — Сар улыбнулся уголком рта, и на свету блеснуло серебристое напыление на зубах.
— Я думал… — Он думал, это была шутка. А иногда — что те слова Сара ему вообще примерещились.
Но Сар ждал ответа, невозмутимо и терпеливо. Так же, должно быть, его сородичи ждали в убежищах, когда закончится пылевая буря или схлынет грязевой поток. Невозмутимо и терпеливо, сидя на старом бетонном полу и прислонившись к выщербленным грязным стенам. День, два, три — сколько понадобится.
— Ага, вот ты где! — Дора появилась неожиданно, выскочила из-за чьей-то спины. — Три четверти часа до смены, есть немного времени. Пойдём на площадку? Ты обещал меня провести, как закончат. Или?.. Я помешала?
— Нет, сан, всё нормально, — ответил Сар. — Мне и самому пора, расписание не ждёт.
— Идём, — Дора щёлкнула по рабслету, — расписание и впрямь не ждёт.
В пятом секторе, одном из самых новых, на последнем уровне технический коридор, огибая энергоузел, не заканчивался тупиком, как его двойники в других секторах, а поднимался узкой тёмно-серой лентой вверх, извиваясь и расширяясь. И превращался в неширокую площадку, где поместились бы разве что четверо, ну может пятеро. Площадка возвышалась над поверхностью всего на два метра, и всё же, если не считать оптоволоконных колонн, стала самой высокой точкой города. Её круглый выпуклый глаз-купол торчал, должно быть, как нелепый прыщ на сером теле луны. Толщина псевдостекла была такой, что формы окружающего мира неизбежно искажались. По мнению Зорана, строительство этой штуки было нелепостью, тратой ресурсов, и пользы от неё ждать не приходилось. Но кто-то эту пользу обосновать сумел, и площадка стала частью проекта. Правда, пока новые сектора были закрыты для большинства жителей, и сюда мало кто приходил.
Дора медленно поворачивалась на одном месте, рассматривая не особо интересный пейзаж. Зоран тоже пару раз обернулся: глупо всё же не взглянуть, ради чего они работали.
Увидел то, что и ожидал: тёмно-серую волнистую поверхность, переходящую справа в гладкие чёрные поля солнечных панелей; извивающиеся швы, хранящие в себе верхушки новых корпусов; белоснежные колонны, усеянные глазка́ми оптоволоконных нитей; смутно различимые кубы единственного наземного сооружения — завода, построенного на паях с орбитальщиками; и ещё дальше — огни лифтовой площадки, где застыли огромные, блестящие кристалликами льда цилиндры. Чёрный, серый, белый, других цветов не было. Единственное по-настоящему цветное пятно зависло наверху, в тёмном небе.
— Слышал, — спросила Дора, глядя на Землю, — кого орбитальщики решили прислать? На торжественное завершение этапа В? Долго они думали.
— Нет ещё, — ответил Зоран.
— Ага. — Дора посмотрела на него и улыбнулась. — Говорят, это будет мусорщик.
— Откуда ты знаешь?
Она пожала плечами загадочно, потом рассмеялась, увидев выражение его лица:
— Да от Сабино! Откуда мне ещё знать? Думаешь, я секретные данные краду потихоньку?
— Конечно, нет.
Как только стало известно, как именно планируется всё устроить (красная ленточка, трансляция, «мы готовы ко второй волне»), так орбитальщики тут же подняли крик. Мол, они тоже хотят, они тоже участвовали. Опять их притесняют.
Они часто протестовали против чего-то или бурно что-то поддерживали, во всём могли найти повод, и со стороны казалось, что им просто нравится устраивать бардак. Но в этот раз орбитальщики шумели по делу: они тоже вложились в строительство города и всяко имели больше прав на участие в каком-то там торжестве, чем господа.
«Позёры», — подумал Зоран. Не об орбитальщиках, о господах. Вслух говорить не стал, знал, что Дора его не поддержит. Господа из Космической коалиции, пусть и существовали где-то «внизу», в сотнях тысячей километров, оставались их начальством. В глазах Доры они тоже делали свою часть работы, просто это была другая работа.
Дора выросла в центральных районах коалиции. Она не видела ни выжженных границ, ни «золотых» городов. А Зоран видел и то, и другое.
— А почему я об этом ещё не слышал?
— Потому что ты был в медлате.
Она прикоснулась к его правой руке и осторожно пробежала пальцами по ладони.
— Сабино мне утром сказала.
Её пальцы нежно переплелись с его.
— Значит, мусорщик? — переспросил Зоран.
— Ага.
Они оба почувствовали тихую вибрацию — рабслет Доры напоминал, что ей пора идти. Через секунду в воздухе повисла проекция графика.
Дора вздохнула, отмечая, где и с кем провела свой перерыв, и свернула проекцию.
— А я сейчас будто лишний груз, — с сожалением заметил Зоран. — Ничего серьёзного не дают.
— Отдыхай-отдыхай, — откликнулась она. — Рано тебе ещё, как врач говорю…
В воздухе висел такой свежий запах, будто где-то за углом плескалось и накатывалось на белоснежный песок тёплое море. Конечно, «просто воздух» господам не годился. Да и этот зал прибытия — ещё одна пустая трата ресурсов. Большая полость, округлая, с расчерченным ромбами потолком, будто черепаший панцирь вывернули наизнанку, мягкие скамьи, похожие на стекавшее со стен и вдруг застывшее молоко, и пол, плывущий разноцветными кругами. Кому-то из местных нужен этот зал? Нет, он нужен тем, кто привык из дорогого и дешёвого выбирать дорогое.