Сабино сказала, что господин Флор Искавелли… нормальный. «Бывают и хуже», — протянула она, задумчиво постукивая ногой. Это был почти комплимент. Но Зоран всё равно втайне порадовался, что Искавелли — не его забота. Возиться с ним предстояло Сабино и замам.
А ему поручили мусорщика, остающегося пока безымянным. «Вместо имени — сетевой код, будто нам это что-то скажет… — проворчала Сабино. — Ты ещё не сталкивался с орбитальщиками?» И пождала губы, когда он качнул головой, как будто усомнилась на мгновение: может и это задание чересчур сложное для Зорана? Ему бы отдыхать, так в его деле записано.
Но всё равно кто-то должен был «провести экскурсию». Орбитальщики настаивали на этом: хотели увидеть, для чего работали и где будут проживать — не прямо сейчас, конечно, но когда-нибудь. А Зоран всё равно от основной работы пока освобождён, о технических тонкостях осведомлён, да и… проследить за гостем в состоянии.
Может, Сабино и как-то иначе рассуждала, главное, что он получил первое нормальное задание за последнее время. И радовался этому.
Зоран с орбитальщиками действительно никогда не сталкивался. Самое близкое — огни в небе над аркологией, когда непригодный к переработке мусор сбрасывали и он сгорал в атмосфере. Редкое зрелище, к тому же строго по расписанию. А об остальном знал то же, что и все: орбита — как огромная аркология, всё связано и соединено, челноки снуют, электростанции гудят, дата-центры шумят, спутники пищат, станции вращаются, буксиры тянут, АЗС дрейфуют, заводы пожирают мусор и выплёвывают сырьё, а люди… про тех, кто живёт там, он не особо задумывался. Люди везде одинаковые, не важно, что ты чистишь: земной ландшафт или околоземную орбиту.
Потому что там всё точно так же: кто-то держит топливные баки, а кому-то достаётся мусор.
Неудивительно, что орбитальщики захотели, чтобы и их вклад был отмечен. Те, о ком все забывают…
Тихая мелодия возвестила о приближении гостей. Лифт прибыл час назад, и вот, наконец, встречающие дождались: сливочно-белые двери зала разъехались, и смуглый, темноволосый и рослый, облачённый в асфальтового цвета комбинезон Флор Искавелли вплыл в зал — будто имбирный пряник окунулся в молоко. А вслед за ним появился подопечный Зорана.
В первый миг Зоран замер, потом сморгнул, раз, другой, думая: может, дело в освещении? В этом неестественно свежем воздухе? Но всё оставалось по-прежнему: некое существо в нелепом одеянии из переливающихся толстых нитей, что топорщилось в самых неподходящих местах; низкорослое, тощее, с тонкими руками и ногами и вытянутой головой. С волосами цвета весенней зелени, короткими и растрёпанными, напоминающими то перья, то листья; с кожей, отливающей тем же зелёным даже на губах, и большими глазами.
Существо мгновенно вычислило, кто из ему нужен, и, игнорируя Сабино и остальных повыше рангом Зорана, подошло к нему. Двигалось оно не как человек, а мягколапое, но ловкое животное. Вблизи стало видно, что глаза у мусорщика немного косят, но хоть не зелёные, как всё остальное, а тёмно-карие.
— Ты мой психопомп в этом подземном царстве? Привет-привет. Я — Крапивник. — Голос звонкий, как маленький колокольчик, разнёсся по залу прибытия.
«А чего я ждал? — спросил себя Зоран. — Сурового бородатого мужика в засаленном рабочем комбезе?»
Как же тяжело здесь будет работать. Такая тишина. Даже когда всё заполнится умами, будет тишина. Ростки хотят есть, они тянутся во все стороны и огорчённо обвисают, жалобно пищат, умоляя хотя бы о жалком бите.
Пожалейте нас. Полейте нас.
Крапивник смотрит вокруг: Луна полна чудес. Кубы «мусорки» вдали обвиты стеблями гигантском лозы, меж ними проглядывают карамельные стены — то нежно-жёлтые, то прозрачные. Через леденцовые окошечки видно, как танцует под неслышную музыку конвейер — там-там, там-там-там, там-там! — чаны глотают спрессованное сырьё, из арок и ковшей принтеров на транспортёр падают инструменты и одежда.
Над сияющими солнечными панелями висит озеро, будто его налили в огромный аквариум. Аквамариновые русалочьи хвосты поднимаются над водой и опускаются с плеском, и звучит нежный смех.
Цилиндры лифтов обвили лианы, на них качается племя мышелюдей с кофейной, коричной и каштановой шерстью; крича, расправляя крылья и подпрыгивая, они бурно обсуждают, чем же закончится этот день, взойдёт ли цветная луна над Луною? И мимо, ворча недовольно, таща за собою плоские мокрые хвосты, длинной чередой проходят на задних лапах большие и серьёзные бобры.
Чем закончится этот день, и правда?.. Как же тяжело здесь дышать, ох, как трудно будет добиться выбранной цели.
Крапивник смотрит вверх: цветной полукруг, светящийся, такой яркий, что захватывает дух. Рядом тут же мелькают цифры — угловое расстояние, масса… Большой белый медведь поднимается на задние лапы и рычит, разгоняя астероиды. Опасность! Опасность нападения белых медведей!
Нет, я знаю, кто это, лучше покажи других.
Мелькают названия звёзд и созвездий, бегут буквы и цифры; рассекая всё это, как волны, проносится тёмный корабль, заключённый в переливающийся кокон, за ним ещё один, и ещё. Какой-то мышечеловек взмахивает крыльями, отрывается от поверхности Луны и устремляется к звёздам. За ним тянутся его сородичи.
Впереди вся вечность мира.
Крапивник чувствует пузырьки — мятные и лимонные. И вкус лунной клубники и сапфировой воды на губах. И песню сверчка в животе.
Это радость предчувствия.
Они обошли всё, что Крапивник хотел увидеть. И вышло это как-то странно. Зоран открывал рабслетом двери и говорил, чувствуя себя достаточно глупо: «А это жилое помещение 2АВ в пятом секторе». Объём такой-то, площадь такая-то, подключённая мощность, а ещё есть семейные помещения. Крапивник смотрел на восемь коек в два яруса, большой стол, шкаф и бело-серые стены и повторял: «А это казарма 2АВ в пятом секторе». Но как будто не к Зорану обращался и даже не к самому себе, а к неведомому собеседнику.
Услышав такое в первые раз, Зоран растерялся, не зная, что ответить. Но и не пришлось: Крапивник повернулся к нему и доброжелательно спросил: «Идём дальше?»
Так они дошли до купола смотровой площадки, и теперь Крапивник застыл в её центре, задрав голову.
Его большие глаза будто впитывали черноту неба, они стали как… пруд с лягушками. Зоран даже сам удивился, откуда всплыло такое сравнение.
Он терпеливо ждал, думая, что опять стоит здесь, в этом «стеклянном прыще», вынужден любоваться на монохромный пейзаж, да и компания теперь какая-то не такая.
Вообще он представлял это себе иначе. Смешно, что вообще представлял. Хотел похвастать, чего они здесь достигли? Похвалиться, как ребёнок — слепленной из грязи фигуркой? Разделить хорошо выполненную работу с тем, кто мог бы это оценить. И тогда мусорщик положил бы большую тяжёлую ладонь (в засаленной рабочей перчатке, конечно) на стену, покачал бы головой и проронил невзначай: «Молодцы».
До слёз.
Он только на секунду опустил глаза на рабслет, чтобы проверить, сколько осталось до конца смены, как тут же услышал голос:
— Почему ты всё время смотришь на часы?
Вздрогнув, Зоран сперва хотел поправить, что вовсе не всё время, но спохватился: нет, смотрит. Как и все.
— Это рабслет, не часы, — поправил он гостя. — Похож на те, которыми…
Крапивник его перебил:
— Он говорит тебе, сколько осталось времени и на что его потратить? Значит — часы. — Глаза его смеялись.
Зоран ощутил досаду. Ещё одно детское чувство. Он понимал, что всё пошло не так, но когда и почему? Крапивник вызывал в нём безотчётное ощущение дискомфорта. Мусорщика никак не удавалось раскусить. Как с ним обращаться?
Он решил зайти иначе. Обвёл рукой пейзаж и сказал:
— Конечно, пока всё это выглядит… уныло. И впереди много тяжёлой работы. Однако мощности завода, например, уже позволят не только обеспечить до тридцати процентов нужд колонии только за счёт переработки, что снизит зависимость от внешних поставок, но и…
Крапивник смотрел на него, не моргая:
— Ты здесь с самого начала, — заговорил он. — Старший инженер. Не самая высокая должность, но и не самая низкая. Середнячок. Ты много работаешь. Здесь иначе нельзя. Это правильно. Твоя жизнь — пунктирная линия от первого крика до последнего вздоха, намеченная другими. Что ты знаешь, кроме своей работы?
— Что? — машинально переспросил Зоран. — Что? А ты…
— Я сто лет в орбитальной гарбич-переделке. Не говори мне о тяжёлой работе, цис.
Зоран понял, что опять промазал: конечно, Крапивник и сам всё знает об заводе, да и о работе… несмотря на свою кажущуюся хрупкость.
— Работа… — пробормотал Крапивник. — Обязанность. Подчинение. Долги. Кто-то другой будет мечтать за вас. Чаще — пурсы, но если повезёт — то мы.
Зоран молчал. А гость вдруг встрепенулся:
— Я о тебе кое-что знаю, а ты обо мне нет, так нечестно. Можешь и у меня что-нибудь спросить.
Это было так неожиданно, что Зорану не пришло в голову ничего умнее, чем:
— Так ты на орбите… родился?
Крапивник приоткрыл рот, помедлил и, будто пряча улыбку, ответил:
— Нет.
Обратно шли в молчании. Зоран повёл гостя другим путём, через уже обжитую часть города, сначала через рабочий сектор, потом — через крошечный пятачок общественного. Здесь было пусто и тихо, если не считать двух «скорбных братьев», застывших перед аркой комнаты собраний.
— Что это? — встревоженно подал голос Крапивник, завертев головой. — Станция слепнет и глохнет здесь. Что это?
— Здесь нет следящих устройств, — сообразил Зоран. — Это… компромисс. Комната собраний для «скорбных» — личное пространство. Но они согласились на то, чтобы комната всегда была открыта, поэтому и дверей нет.
— И вы, цисы, смогли с этим смириться? — левая бровь Крапивника взлетела вверх как маленькая гусеничка на листе.
— Это компромисс, — твёрдо повторил Зоран. Его начинало злить обращение мусорщика. Обида обидой, но есть правила.