Когда молочный заяц сделал первые несколько полушагов-полупрыжков, Улла невольно дернула уголком рта. Если в неподвижном состоянии духа-добытчика еще можно было принять за живого зверя, то в движении проявлялась странная природа этого существа. Лопатки ходили под тонкой шкурой как будто рывками, а мутноватые глаза смотрели тускло. Единственное ухо безжизненно свисало, и казалось, что для него требуется особенное заклинание.
— Назову тебя Мьелькхаре. Так звали духа-добытчика моей прабабушки. Я его успела застать. До чего же своевольный фамильяр был! Пока его не пощекочешь, молоко не отдаст.
Улла сама не понимала, что она хочет скрыть за своей болтовней. Возможно, страх перед уходящим временем, а возможно, что и брезгливость.
Поначалу дело шло медленно.
— Я-то думала, что тебе и учиться ничему не надо. Скажешь тебе, чтобы шел за молоком, ты и идешь.
Улла вспомнила старого фамильяра своей прабабки. Тот никогда не возвращался утром без молока. Смотреть на то, как из пасти фамильяра льется молоко в подставленную миску, было и неприятно, и любопытно одновременно.
Впрочем, от булочек, состряпанных на этом молоке, Улла в детстве не отказывалась.
Первые три дня Мьелькхаре возвращался совершенно пустой, да и на следующее утро ничего не изменилось, разве что добавилась сломанная задняя лапа.
От злости и беспомощности у Уллы на глаза навернулись слезы. Она понимала, что ругать духа-добытчика, наделенного только самыми зачатками сознания, бессмысленно, но сдерживать себя она уже не могла. Неизвестно, жив ли еще Якки, имеет ли смысл все то, что она делает.
— Я обещала за твою службу проводить тебя к зеленым холмам на Той стороне, где ты будешь вечно прыгать по шелковой траве и есть самые сладкие сочные стебли. Пока я могу проводить тебя только на чердак, откуда ты и взялся.
Мьелькхаре сидел, не шевелясь, отставив вбок пострадавшую лапу. В этот момент он как никогда был похож на чучелко, вышедшее из рук неопытного таксидермиста.
Улла посмотрела на розовую полоску восхода.
— Ладно, дай посмотрю на лапу. Это тебя корова так приложила?
Ухо Мьелькхаре едва заметно дрогнуло.
— Мой друг Якки всегда говорил, что ласковый фамильяр у двух маток сосет. Это единственное, что я знаю о коровах, — с этими словами Улла подхватила легкое тельце Мьелькхаре и зашла в дом.
Косточка-веточка под умелой рукой Уллы срослась быстро. От тепла ладони Мьелькхаре почти распластался на столе.
— Знаешь что, — сказала Улла, — я покажу тебе Большого. Покажу, зачем мне нужно это проклятущее молоко.
С фамильяром на руках Улла вошла в амбар. Лучи утреннего солнца проходили сквозь щели между досками, пылинки медленно плавали в широких полосах света, и стоящий посреди амбара огромный рогатый скелет в этом свете выглядел поделкой из абрикосового дерева.
— Эти животные вымерли давным-давно, — сказала Улла, прижимая к себе Мьелькхаре. — В одном из степных курганов на юге мне повезло найти целый скелет. Я соединила кости, нарастила сухожилия. Молоко мне нужно для того, чтобы завершить процесс создания Большого. Мои университетские преподаватели в обморок бы упали, увидев то, что я тут творю. Это тебе не та магия, которой можно научить, это магия, которая либо дается по праву крови, либо нет. Надеюсь, что у меня с ним выйдет получше, чем с тобой. А когда Большой вернется к жизни, я смогу спасти Якки.
Неожиданно Мьелькхаре вырвался из рук Уллы и запрыгал к скелету. Он приблизился к одной из когтистых лап Большого и принюхался.
— Да, — улыбнулась Улла, — уже пахнет жизнью. Только нам нужно поспешить.
— Молока можно брать и поменьше, — растерянно сказала Улла раздутому как бочонок молочному зайцу, — не хватало нам с тобой толпы разгневанных селян с вилами для меня и факелом для тебя.
Ухо Мьелькхаре испуганно прижалось.
— Лучше делай несколько ходок на разные хуторы. Немного молока от тех коров, немного от этих. Ты быстрый, у тебя получится.
Ухо немедленно поднялось.
Был бы Якки рядом, Улла подошла бы к нему, уткнулась лбом в твердую грудь и сказала:
— А ведь я ошиблась тогда. Он не приносил молоко потому, что ждал, когда коровы к нему привыкнут. Кому сказать, что фамильяр может быть поумнее своей ведьмы.
Мьелькхаре всегда приходил смотреть на то, как Улла поливает кости Большого молоком. Это и вправду было красиво. Тихий речитатив заклинания, белое молоко на белых костях, превращающееся в тонкие пленочки мышц и плоти. День ото дня Большой обрастал жизнью под внимательным взглядом блестящих глаз молочного зайца.
— Эй, Якки, лови!
Якки посмотрел наверх, откуда шел звук. В ту же секунду ему на голову шлепнулось что-то маленькое и пушистое.
— Отлично поймал, здоровяк, — засмеялся Ловкач, цепляясь за уши тролля лапками с длинными пальцами.
— Старался как мог, — добродушно сказал Якки и подставил Ловкачу руку, чтобы тому было удобнее соскочить на землю.
— Попрошу у Вегарда разрешения взять тебя к нам в номер, — сказал Ловкач, задирая вверх мордочку с огромными оранжевыми глазами. — Мы будем по тебе скакать, а ты будешь реветь и бестолково размахивать своими ручищами. Зрителям понравится.
Ловкач насмешливо оскалил мелкие острые зубки и ускакал к своим сородичам в шатер, устроенный прямо на дереве.
Якки проводил взглядом Ловкача. Цирк, принадлежащий Вегарду, действительно поражал разнообразием артистов. На выступлениях можно было увидеть и лесной народец, к которому принадлежал Ловкач, и летунов, и телепатов-степняков, и ламий, и огнеедов, не считая самого Якки — тролля. Когда цирк снимался и переезжал на новое место, зрелище выходило впечатляющим — по дороге тянулась вереница из сорока повозок, не меньше.
Вегард был умным хозяином. Он не экономил на своих артистах и даже в чем-то заботился о них. Когда у ламии по имени Наратха стала отмирать чешуя на змеиной половине тела, Вегард не пожалел денег и купил дорогущую вытяжку из жира рыб, водившихся в озерах на родине ламии. Когда Ловкач во время номера сломал ребро, Вегард дал Ловкачу возможность полностью поправиться.
— Ты, Якки, не ценишь того, что имеешь, — с укоризной сказал однажды Вегард троллю. — После каменоломен, на которые тебя отправил наш справедливейший монарх, тут вообще рай на земле. Изысканное общество, регулярная кормежка, творческая работа. Ты же сам из творческого сословия, да? Стишки вон писал, пьесы. Пафлеты какие-то.
— Памфлеты, — поправил Вегарда Якки. — Хотя ты и сам прекрасно знаешь, как произносится это слово. Нет, я не писал памфлетов, это занятие для студентов. Я написал философский трактат о свободе воли, согласно которому свобода — это имманентное свойство сознания.
— Ты бы попроще говорил с сыном ремесленника, — сказал Вегард, — попонятнее.
— Да хватит тебе, — устало произнес Якки. — Видел я, какие книги ты держишь у себя в повозке. Там и моя есть.
— Я порой гостей именитых принимаю. — Вегард делано поскреб бороду. — Эти книжки — часть интерьера, не более. А читать — не читаю, там скука смертная. Отчего ты, Якки, не написал книгу про любовные приключения человеческой женщины и тролля? Я бы такую полистал. Нет, выпустил книжонку, от который монарх наш, воплощение божественного на земле, забеспокоился, заволновался. Да так заволновался, что велел найти беспутного автора, смеющего утверждать, что разумное существо обладает правом выбора и никто — ни божественные силы, ни монаршая воля — не может существо этого права лишить.
— Ну вот, а говоришь, что не читал мой трактат. — Якки улыбнулся. — Позволь, хозяин, я пойду?
Вегард внимательно посмотрел на Якки. Когда он заговорил, в его лице и голосе не осталось и следа иронии:
— Как же ты, певец свободы, живешь под невольничьим заклинанием? Была свобода воли — ходи себе где хочешь, общайся с кем хочешь, делай что хочешь — и нет ее. Кончилась тогда, когда на тебя наложили заклятие. Я все думал, почему же король просто не казнил тебя? Теперь понимаю. Твое наказание еще страшнее.
Якки долго не отвечал, а потом, когда Вегард встал и собрался уходить, все-таки сказал:
— Когда на реке ставят плотину, строители тоже думают, что покорили воду. Но воду невозможно покорить, она просто заполняет новую форму. И часто достаточно одной крошечной щелочки, одного незакрепленного кирпича в плотине, чтобы река вернула себе свое.
Невольничье заклятие было создано настоящим гением. Профессор Комотт по поручению Министерства обороны работал над заклятием лояльности, которое раз и навсегда решило бы проблему дезертирства. Комотт, человек в своей увлеченности недальновидный, наивно предполагал, что заклятие будет использоваться по прямому назначению: для того чтобы солдаты не сбегали со службы. Каково же было его удивление, когда он узнал, что его разработки сначала попали в руки государственных поставщиков невольников, а потом и на широкий рынок.
Теперь при покупке невольника не нужно было ставить хозяйское клеймо или вешать невольничий ошейник — невольник и сам не мог никуда уйти, потому что заклятие не давало ему это сделать. Исключение составляли только летуны. Их племя осенью меняло место жительства, и ничто не могло их остановить, даже заклятие. Впрочем, спустя несколько месяцев, когда тяга к перелету пропадала, невольники-летуны все равно возвращались к своим хозяевам.
Когда Якки думал о создателе заклятия, он не испытывал ничего, кроме восхищения. Могучий разум Якки с самого рождения был заточен на то, чтобы быть свободным от ложных убеждений и верований. Якки находил в чем-то забавным тот факт, что его разум остался таким же свободным, а вот воля и способность выбирать — нет.
Если не считать Якки, хуже всего приходилось двоим — Летуну и Стилету.