— Игорех!
— Ась?
— А тебе нравится после перехода жить? Тогда же было интереснее. Кино всякое, дискотеки…
Игореха помолчал. Постучал о руль ребром ладони:
— Нравится, Лис. Что ни говори — нравится.
— А чего? Работа денежная?
— И работа тоже. Но ты ж мелкая была, года три, да? Вообще ничего не помнишь.
— Три с половиной.
— Ага. Чего там запоминать. А я пил, знаешь. Прям страшно пил. Бутылку водки каждый день и потом запои по неделе еще.
— Ни фига себе! — Лиса даже приподняла тяжелую голову с сиденья. — Это сколько ты в запое пил, если каждый день бутылку? И как водил потом?
— А вот так! — стукнул о руль кулаком Игореха. — Вечером выпил, утром за руль. Таксовал. Жена у меня была, дети. Честно сказать, даже две жены. У одной дочка, у другой близняшки. С одной я летом жил, а к другой на зиму перебирался.
— Что ж ты им врал?
— А ничего. Они сами себе врали. А потом вообще ушел, надоело, мелкие орут, бабы пилят. Допился уже до того, что печень под ребра полезла. И тут переход.
Лиса слушала с трудом. Лицо пылало, она даже уткнулась в холодную кожу сиденья, но та слишком быстро нагрелась. Тошнило все сильнее. Она села, наклонилась, обхватив живот руками.
— Эй, ты там чего? — обеспокоенно спросил Игореха.
— Нормально все. И как ты потом?
— Ну пить бросил, видишь. Женился.
— На которой?
— На новой. Тех я искал-искал, не нашел.
— Плохо искал, значит.
— Хорошо прятались… Я бы и сам от себя прятался, — Игореха опустил глаза, рассматривая костяшки руки. — Сын у меня теперь. Хороший. Нравится!
Игореха обернулся к Лисе:
— Слышишь? Все мне нравится! — и тут же перепугался: — Эй, Лис, у тебя…
Лиса с ужасом рассматривала темную, почти черную кровь, сбегавшую струйками из носа.
— Мне, наверное, не домой… — пробормотала она и отключилась.
Впервые мама взяла Лису в прошлое, когда ей было тринадцать.
Ей не хотелось. Ей хотелось валяться на кровати и слушать музыку, чатиться с подружками, флиртовать с парнями. Мама собиралась на концерт и постоянно отвлекала Лису глупыми вопросами типа:
— Где мои сережки со снежинками?
— Не знаю, мам!
В коробке с бисером у Лисы под кроватью, конечно.
— Где помада герленовская?
— Да не брала я, отстань!
Поменялась с Майкой на хайлайтер.
Единственное, что утешало Лису, — сейчас это закончится, мама сядет в хронотакси, и можно будет отдохнуть от нее часа три-четыре. Сожрать все груши, выпить банановое молоко, примерить мамины новые синие туфли с новой сумкой, накраситься и разослать селфи. В общем, заняться нормальной подростковой ерундой, которой никак невозможно заняться, пока мама дома.
Но вышло иначе. Мама появилась в дверях Лисиной комнаты, сразу нырнула под ее кровать, выволокла оттуда коробку и там нашла и сережки со снежинками, и серебряные кольца-недельку, и потихоньку украденные презервативы, и даже диетический имплант. Мама хладнокровно отделила это все от Лисиной косметики и бижутерии, только презервативы, поколебавшись, все-таки оставила, а потом поднялась и удивленно спросила:
— А ты-то что не одета еще?
— Зачем? — изумилась Лиса.
— Мы вместе едем. Когда еще ты увидишь концерт «Кримсон блейдс».
— Никогда и буду счастлива. — Лиса снова откинулась на подушку.
Мама ловким оттренированным движением выхватила у нее смартфон:
— Все, давай одевайся.
— Ну мам, я не хочу, — начала канючить Лиса.
— Потом мне спасибо скажешь. Говорят, скоро последние до перехода годы приравняют к заброшке, никого уже не пустят.
— Съезжу на ранних. Хотя вряд ли.
— Вот именно. Сейчас не заинтересуешься — потом вообще ничего не заинтересует. Марш одеваться.
«Блейдсы» оказались совершенно чумовыми.
Лиса смотрела на сцену сияющими глазами, оборачивалась к маме, одними губами говорила «Вау!» и снова впитывала музыку, свет, энергию. Мама улыбалась счастливо и даже немного гордилась.
— Мы еще вернемся? Вернемся сюда, мам? Я хочу на этот концерт еще раз! — дергала Лиса маму в хронотакси.
— Обязательно. В следующий раз на другой концерт сходим.
— Ой, — испугалась Лиса. — А на тот же нельзя? А то будет парадокс, и мы встретимся с самими собой?
— Где ты этих глупостей начиталась? — удивилась мама. — Когда мы вернемся к себе, отсюда мы полностью сотремся. Можно сколько хочешь ходить на этот концерт. Но другие тоже интересные.
И Лиса успокоилась. Потом она узнала, что в заброшке все иначе.
— Видишь тот дом? — показала мама в окно. — Я там в библиотеке работала до перехода. Даже пару раз брала тебя с собой, ты там играла в палисадничке. Оставить тебя не с кем было.
Веселый таксист улыбнулся Лисе и подмигнул:
— Смотрите, мамаша, во вкус войдет, начнет по заброшке шляться.
— Ой, — кокетливо запричитала мама. — Я ее еле на концерт вытащила, она такая нелюбопытная!
— Жизнь у нас хорошая, вот и нелюбопытная, мы-то другой похавали.
— Они сейчас все такие. Плата за благополучие — наши дети!
— Зато какие красавицы растут, а? Ни прыщей, ни сколиоза, у нас в институте только одна была красотка, а сейчас все как на подбор, — и водитель ухмыльнулся.
Мама все хотела оставить ему свой номер или взять его, но он сурово отвечал, что все через парк, по заявкам, он не какой-то там бомбила. А потом подкинул Лисе свою визитку и поцеловал руку. Она долго оттирала ее об одежду, а визитку выбросила.
Зря, потом с ног сбилась, пытаясь найти какого-нибудь бомбилу. Хорошо, с Игорехой познакомили.
Наверное, маме позвонили. Лиса бы ни за что не стала этого делать, Игореха не знал номера, значит, кто-то из больницы. Где-нибудь в базе прописаны экстренные контакты. Маму, к сожалению, пустили. Не в бокс, конечно, но разрешили поговорить через стекло. Она смотрелась странно среди плоских серых поверхностей и безликих медсестер: причудливая птица в ярком загаре, узкой юбке из блестящей чешуи, в сверкающей алой кожей куртке. Она тоже принесла огромный букет и теперь не знала, куда его деть. Стула ей не дали, пришлось топтаться на месте.
— Привет, мам, — сказала ей Лиса, и мама вздрогнула, когда хриплый динамик над дверью повторил слова Лисы.
— Привет, доченька моя! — Мама попыталась найти ту заботливо-беззаботную интонацию, которой держалась во всех разговорах с Лисой, но здесь беззаботность глохла не хуже смеха.
— Спасибо, что пришла. Знаешь, я побывала в том парке, где ты…
— Нет-нет-нет. — Мама заткнула бы уши и затопала ногами, если бы руки были свободны, а на ногах не острые стилетто. — Не говори мне про свои бандитские дела!
— Мам, но это же наше…
— Нет! — взвизгнул динамик — или мама.
— Ты знаешь, что они будут со мной делать? — смиренно спросила Лиса, закрыв тему.
— Не знаю. — Мама оглядывалась по сторонам и чуть не плакала. — Можно я тебе цветы отдам? Я купила их в Глобусе, тут редкие ромашки, такой оттенок называется «марино».
— Мам, я не знаю, что происходит. Узнай, а? Тебе, наверное, расскажут.
— Мне сказали, что с тобой все будет хорошо.
— Мам!
— Я пойду… — Мама наконец решилась положить букет прямо на пол. — Мне пора, доченька, у нас сегодня встреча с Никки, мы поедем смотреть на бразильский карнавал.
— Не бросай меня!
— Увидимся, когда поправишься! — прокричала мама, уже суетливо и быстро уходя вдаль по коридору. Ей наверняка хотелось бежать, но юбка, но каблуки…
Лиса прислонила ладонь к стеклу. Ни холодному, ни теплому. Никакому.
Слезы подступили к глазам, и букет расплылся, превратился в маленький разноцветный взрыв с преобладанием цвета «марино». Окружающее бело-серое пространство сворачивалось вокруг него, втягивалось, как в черную дыру.
В тот день Лису все бесило. Вещи разбегались от нее: куда-то спрятался спортивный термос, и пришлось брать обычный, бьющийся. Кончился мед — насыпала в чай сахар, но это уже не то. Сначала не могла найти очки, потом ключи, потом положила их вместе, чтобы не потерять, — и забыла куда. Писали приятели и звали на нелегальную дискотеку в заброшке. Писали бывшие сокурсники и звали на легальную дискотеку в обычном прошлом. Игореха задерживался, его номер не отвечал. Почему-то протухло молоко, которым она хотела залить шоколадные подушечки.
Под конец позвонила мама:
— Доченька, как твои дела? У меня все хорошо. Меня сегодня пригласили в театр, на «Анну Каренину». Что-то знакомое, никак не вспомню что.
— Отлично, мам. «Анна Каренина» — это книжка такая. Из школьной программы.
— Ой, ну ты же знаешь, я сейчас мало читаю.
— Как же, помню. Я тебе в день рожденья привезла твоего якобы любимого Павича, прямо из заброшки, твоего собственного! Ты же рыдала, что здесь его кто-то взял почитать и не вернул.
— И что? — с интересом спросила мама.
На заднем плане звенели бокалы и тарелки, кто-то болтал на французском.
— Вот и я спрашиваю — и что? Дочь твоя рисковала жизнью, а ты сказала так «ага!» и бросила ее на диване.
— Ой, ну я отвлекалась, наверное. Потом ведь поставила на почетное место.
— Ты ее там забыла. В «Алых маках».
— Ну, глупости какие… Ладно, доченька, мне пора! Я прямо в розовом лимузине сейчас отправлюсь в прошлое! Такое теперь есть хронотакси, представляешь?
— А-бал-деть, — рассеянно отозвалась Лиса. Она нашла любимый термос и теперь очень аккуратно переливала в него чай из старого. — Повеселись там.
— Ой, ну конечно. А хочешь… — Мама даже взвизгнула от радости. — Хочешь, мы доедем, а потом водителя за тобой пришлем?
— Я уже была с тобой в театре, я помню, как это бывает, — буркнула Лиса. — Вы ужираетесь шампанским и пирожными на балконе и на сцену даже не смотрите. Ах ты, б!..
Лиса случайно задела почти доверху долитый термос, и тот опрокинулся. Весь горячий чай вылился Лисе на джинсы.