Лиса еще раз оглянулась на окно. Чудовища, Темные, Одиночки и прочие ужасы оттуда не вылезали. Но настроение гулять как-то окончательно пропало, зато внутри поселилось ощущение беды.
Она для очистки совести прошлась еще по двум памятным точкам: футбольное поле, заросшее сейчас маками, и горка, с которой еще бабушка каталась, когда тут и города еще не было. На горку удалось взобраться, но скат с нее вел в ярко-зеленое, маняще похожее на чудесную полянку болото.
Мурашки так и не прошли, несмотря на яркое солнце. Еще и в горле запершило. Будь Лиса постарше, она бы узнала это ощущение начинающегося гриппа.
И уже в такси все началось всерьез.
Снова пошла кровь. Лиса сглатывала ее, сколько могла, но потом стала захлебываться, и темные густые капли начали падать на серый пол. В голове что-то пульсировало, окрашивая мир то в черный, то в красный, то в пронзительно-белый. Хотя белый, наверное, был местный.
Ей казалось, что внутри ее головы ворочается кто-то угловатый, устраивается там жить, неаккуратно поворачивается и рвет сосуды своими шипами. Но потом сращивает их обратно, вживается внутрь, раскидывает щупальца и ждет… И кровь перестает течь, но ощущение неестественного чужого тела в голове никуда не пропадает.
В глаза как будто песка насыпали. Лиса моргала, пыталась заплакать, но становилось все хуже. Белый цвет вокруг резал глаза, комфортнее было сидеть зажмурившись. Раз или два над головой сидящей Лисы мелькали тени, но она даже не оглядывалась. Внутри рос страх. Черный и с щупальцами.
Когда очередная тень задержалась, Лиса с трудом обернулась к стеклу — теперь песок скрипел и в суставах, а глаза заливало мутной пеленой. Но Игореху она признала по сверканию бритой башки. Улыбнулась кое-как. Это не мама, ему не поплачешь.
— Скучаешь? — Он пошевелил ногой букет цвета «марино» на полу.
— Я забыла тебе заплатить? — забеспокоилась Лиса. — Слушай, позвони Владу, скажи, я ему потом верну.
— Ты дура, что ли? — почти искренне удивился Игореха.
Он нервно вертел в руках брелок с ключами и незаметно оглядывался.
— Прости… — Лиса, цепляясь липкими ладонями о стекло, кое-как встала. — А как тебя пустили? Народ с работы так и не сумел…
— Дохлые вы пошли, вялые. Ни здоровой наглости в вас, ни смекалки. Одно любопытство, и на том спасибо.
Лиса, подтверждая его слова, вяло и дохло помахала рукой.
— Спасибо, что зашел. Не знаю, когда я выберусь в следующий раз.
Игореха кашлянул.
Лиса посмотрела на него — он держал кепку в одной руке, а другой поглаживал бритый череп, и лицо у него было сложное.
— Что такое?
— Я тут поспрашивал своих. Может, кто такую же дрянь в заброшке подхватил.
— Классно, мне в голову не пришло. Хотя все равно телефон отобрали. И как?
— Ну, ты Алеся и Катер знаешь? Твоих лет ребята?
— С Алесем как-то встречалась, про Катер только слышала, она крутая, — с завистью вспомнила Лиса.
Катер очень любила эти «заброшки в заброшках», облазила Ховринскую больницу с первого дня после перехода до последнего перед обратным. Потом являлась в достроенные в настоящем корпуса, переделанные в офисы, и пугала маркетологов:
— Вот в этом самом месте там стояла капельница с черной кровью! А здесь — здесь лежали гнилые смирительные рубашки!
Никому и в голову не приходило, что больница в прошлом недостроенная, откуда там капельницы.
— У них так же началось. Как грипп, потом еще и кровь пошла, потом обморок и сюда. Знаешь, когда их выпустили?
— Ну? — Лиса уже поняла.
— Никогда. Год назад забрали Катер и три месяца как Алеся.
— А родители?..
— Звонил.
Игореха впервые посмотрел Лисе прямо в лицо:
— Говорят, да, давно что-то не созванивались, наверное, дел много.
Лиса уронила руку, которой чуть не процарапала насквозь стекло. Ее мама будет отвечать так же.
— Думаешь, они где-то здесь?
— Не знаю, Лис. Я, пока сюда шел, кроме тебя видел только этих. — Он кивнул на соседей Лисы. — И двух девчонок мелких. Не похоже, что тут дефицит места.
— Может, спросить?
Игореха хмыкнул и отвернулся. Лисе сложно было думать. Перед глазами все расплывалось, что-то внутри головы шевелило щупальцами, и из носа снова потекла струйка. Она запрокинула голову. Не особо их лекарства помогают. Хотя что она знала о медицине, она последний раз болела еще до перехода — ветрянкой.
— Думаешь, я подхватила эту дрянь, про которую байки сочиняют?
Игореха пожал плечами, о чем-то напряженно думая.
— Слушай, — продолжила Лиса, вдруг обретая надежду. — А если отправиться в прошлое, остаться там и снова пройти переход вместе со всеми, может, эта штука убьется? Кто-нибудь так делал?
Из-за мути в глазах она не увидела, что у Игорехи даже плечи распрямились:
— Машина у задней двери, — быстро сказал он. — На заднем кусок брезента. Укройся.
Он развернулся, пнул букет и быстро пошел к выходу.
Лиса пыталась протереть глаза, что-то сообразить, хоть как-то разогнать буксующий мозг. Сгребла протеиновые батончики и запихала в задний карман джинсов.
Тут взвыла пожарная сигнализация, и двери боксов медленно поползли вбок, открываясь. Лиса поморщилась — от воя внутри головы взрывались атомные бомбы — и побежала по указателям к выходу.
Игореха кубарем скатился с крыльца клиники. Дверь за ним захлопнулась. Сирена стихла. Он отряхнулся, поправил кепку и оглянулся — из открытого окна коридора на него смотрели две бледные девочки-близняшки. Он помахал им, сел за руль и поправил брезент. Лисе стало некуда подглядывать.
— Сиди тихо, пока не выберемся.
Машина рванула со двора клиники.
Тогда она три дня ходила кругами, открывала фото с номером хронобомбилы, записанным почему-то краской на полуобвалившейся кирпичной стене. Это было не совсем легально, совсем неприлично и по ушам от родителей. Это было… в конце концов, до нее даже дошло, что номер записан там, в заброшке. Продрало льдом позвоночник. Почему-то это сразу ее убедило, и Лиса настучала в мессенджер: «Привет. Хочу в заброшку», молясь, чтобы крипточаты были реально такими защищенными, как о них говорят.
Вместо ответа пришел голосовой вызов. Сама дура была — записывать номер как Хронобомбилу. Теперь телефон орал заглавную тему из последнего Бонда на весь вагон, и Лиса не знала, куда деваться от неловкости. Еле дождалась станции, выскочила на улицу, спряталась от ветра за остановкой и наконец приняла вызов.
— В ванной, что ли, была? — нагло поинтересовался хриплый голос.
— Я…
— Да не ссысь, ты ничего незаконного не сделала еще. Я Игореха, запиши там себе. Когда поедем? Учти, ремней у меня нет, салон из кожзама, и вообще там плохо пахнет, чтобы потом без претензий.
— В салоне?
— В заброшке! — Голос стал раздраженным. — Когда?
— Завтра давай? Вечером.
— Отлично, встречаемся на Преображенке в шесть у оленя. К тебе подойдет сначала парниша, кое-чего скинет, надо довезти.
— Не мое дело, да?
— Вот и умница. Давай. Зассышь, кинь мессагу, что отбой.
В шесть пятнадцать, когда от порыва сбежать Лису удерживал только тяжелый сверток в руках — куда его деть-то, — ей погудела старая раздолбанная «Лада Гранта», выпуска, наверное, еще до перехода. Лиса запрыгнула в нее мгновенно, полицейский в высоком «стакане» уж слишком пристально на них смотрел.
— Давай быстрее. — Все равно поторопил ее водила. — А то, когда долго стою на одном месте, менты спрашивают, есть ли свидетели аварии.
Игореха оказался ровно таким, как она себе представляла: лысый, с желтыми усами, маленькими блеклыми глазками. На ветровом стекле болтались плюшевые кубики и картонная елочка, с бокового почти отвалилась наклейка: «Не отвлекайте водителя, молитесь молча». Воняло болотом и сигаретами.
— Вы что, курите? — потрясенно спросила Лиса.
Она отбросила от себя сверток, Игореха перекинул его на заднее сиденье, дернул рычаг переключения со стеклянным набалдашником, в который была заточена розочка, и присвистнул сквозь зубы:
— Ты по первости, что ль? От взялась на мою голову!
Лиса тут же села прямо и потянулась за ремнем безопасности. Нащупала только обрезки и оглянулась на Игореху.
— Всякое бывает, — мутно ответил он, даже не поворачивая голову. — Еще успеешь понять.
Лиса уже не хотела понимать. Лиса хотела в заброшку, потому что только так можно было побродить по городу без толп туристов и жителей, но она еще не успела туда попасть, а уже оказалась повязана контрабандой, нарушением правил дорожного движения и черт знает чем еще — она уже успела вляпаться в темную лужу на полу.
Так же не поворачивая головы, Игореха положил правую руку ей на коленку, продолжая рулить левой.
— Эй! Вы что! Остановите!
— Ну нет так нет, — пожал он плечами и убрал руку.
— Я вам в дочери гожусь!
— Моя дочь по таким местам не шляется.
Лиса задохнулась от возмущения, но не возразила.
— Глаза закрой, — бросил он ей.
— А?
— Закрой, дура. Меньше тошнить будет.
— От чего?
— На переходе выключаешься на секунду. Держись там.
Лиса быстро зажмурилась и почувствовала, как он втопил газ по гравию, а потом мгновение закончилось, и они уже ехали по нормальному асфальту, и ее действительно тошнило.
В первый раз в нелегальное прошлое — в заброшку — почти все отправлялись на какой-нибудь концерт на заводе. А Лиса почему-то решила поехать — домой. В дом своего детства, откуда они с мамой уехали почти сразу после перехода.
В подъезде пахло совсем так же, как в детстве, — кошками, сыростью и солнечной пылью. Лиса даже остановилась, пережидая слишком сильную волну ностальгии, уцепилась за деревянные перила, чтобы не снесло. Такую боль настигающего прошлого организм младше тридцати лет выносить не в силах. Дом не казался заброшенным, это был всего первый или второй месяц после перехода, он еще не успел забыть разговоры, запахи, касания людей. Ждал их, как собака погибшего хозяина: танцевали пылинки в узком солнечном луче на лестничной площадке рядом с синими почтовыми ящиками, скрипел и жаловался старый лифт, сообщая жильцам, как тяжело он трудится, хлопали где-то двери — на ветру, а казалось, что кто-то еще живет здесь. И это не было жутко, как у могилы, это было тепло, как в памяти.