Игореха потом говорил, что всегда возит новеньких в первые дни заброшки, хоть туда и тяжелее попасть, чтобы подсадить на это ощущение еще живого дома. Чем дальше, тем страшнее. От перехода до возвращения прошло десять лет. В последний год заброшки почти никто не путешествует. Там страшно.
Квартира была открыта. Все они были открыты, но Лису интересовала только одна. Третий этаж, пятнадцатая квартира. Она даже нажала на кнопочку звонка, чтобы послушать старый знакомый «бим-бом!», ей в детстве очень нравился этот звонок.
Коврик у двери с собачьими отпечатками лап, золотистое зеркало с облупившейся эмалью, старое-старое, отражает красавицу с гладкой кожей, с сияющими глазами, стройную, юную, но женственную. Как на старинных фотографиях. Зеркало тоже успело соскучиться, старалось изо всех сил.
Оно единственное не пережило эти десять лет. После возвращения людей осыпалось золотистым конфетти, и мама сразу купила новое. А потом и вовсе переехала. Начала новую жизнь.
Лиса прошла на кухню. Солнечный свет бил сквозь немытые окна, и все вокруг светилось мягко и нежно, как в фильмах, которые снимали с особыми «солнечными» фильтрами. На плите стоял чайник с алыми маками на пузатом боку, холодильник покряхтывал, хоть и не был включен. Солнечные отблески ложились на круглые часы с красной звездой с надписью «В честь 50-летия Победы Суворовой Арине Афанасьевне!» — это бабушка. Часов уже тоже не было в том времени, где жила Лиса, и она их не помнила.
Выдвинула ящик стола, и он заскрипел устало, едва поддался. Вот кто был только счастлив отдохнуть. Внутри спали мельхиоровые вилки и ложки и даже ее маленькая ложечка с синей пластиковой ручкой. В детстве она отказывалась есть из другой.
Показалось, что по квартире кто-то ходит, скрипнула дверь ванной. Лиса не испугалась, это звуки тоже были живые. Она с любопытством пошла туда и поняла, что дом приглашал ее — домой. Закрытая дверь маленькой комнаты сейчас приоткрылась, и сквозь щелочку было видно розовое ухо плюшевого зайца.
Лиса распахнула дверь, схватила Пафнутия и уткнулась в его грязно-бело-розовую шерсть. С Пафнутием они были вместе почти с рождения. Пластмассовые синие пуговицы глаз пришиты так криво, что кажется — у зайца паралич лицевого нерва. Лапы все время отрывались, и бабушка ворчала и пришивала их разноцветными нитками. Стирать Лиса его никогда не давала, поэтому он был скорее серый снаружи — и цвета пепельной розы внутри ушей и на подушечках лап.
Она совсем забыла про Пафнутия. Совсем. Она привезла его тогда с собой через переход, она не выпускала его ни днем, ни ночью, и мама, раздраженно менявшая всю окружающую жизнь на новую, бесилась и уговаривала выкинуть зайца за немыслимые блага.
А потом Лису положили в больницу. Ей было уже лет пять — два года после перехода. Делали всякие обычные для того времени операции: носовую перегородку исправляли, торчащие уши пришивали, меняли прикус и обогащали кишечную среду. С Пафнутием было нельзя. Она его потом и не вспоминала.
Интересно, как он тут очутился? Он пах конфетами и кислой капустой. И пылью, тут все пахло пылью. Лиса спрятала зайца в рюкзачок. Остальное в комнате уже не вызывало таких чувств, хотя она с улыбкой вспомнила чудовищ из рисунка на обоях, континенты и моря из трещин на потолке, пушистый зеленый ковер, который считала настоящей травой, и дребезжащие стекла в рассохшихся рамах, а на них нарисованные зубной пастой снежинки.
Лиса еще зашла в зал и мстительно попрыгала на маминой кровати, но это уже было неинтересно. Квартира потухла, как локация в компьютерной игре, когда выполнишь там все квесты.
Лиса спустилась в машину к Игорехе с единственным трофеем.
— Ну что, еще вернешься? — как-то очень мягко спросил он.
Она вскинула глаза с таким удивлением, что слов не требовалось. Ну а как можно не вернуться?!
В следующий раз они отправились уже в противоположную сторону — в самый конец темных лет, и там уже было гораздо страшнее. Но у Лисы был Пафнутий, которого она теперь таскала с собой во все экспедиции в заброшку.
— Куда едем? К самому краю? — спросил Игореха, разгоняясь по узкой асфальтовой дороге посреди леса. — За сутки до перехода невозможно никуда попасть. И сутки после.
— Давай… — Лиса скривилась от пульсирующей в голове боли. — Давай тогда за два дня, в пятницу вечером. Тут у пруда есть открытая сцена, мама тогда оставила меня соседке и пошла слушать скрипку и прощаться со старым миром. Она часто туда возвращается, даже меня один раз взяла. Говорит, там очень спокойно и тихо. И к дому близко.
— Лады, — стукнул по рулю Игореха. — Только я скрипку не люблю. Я пианино больше.
Машина разогналась, и после краткого мига потери сознания Лиса вновь увидела желтые листья и яркое синее небо предпоследнего дня в мутной пленке, застилающей глаза.
— Черт… — прошептала она, когда попыталась ухватиться за ручку дверцы и пальцы едва послушались ее — двинулись медленно, как во сне. Просверк боли ударил из головы по нервам вниз и до самых кончиков. Лиса втянула воздух сквозь сжатые зубы.
— Что там?
— Все в порядке. Полтора дня я здесь продержусь, — улыбнулась Лиса через силу. — Если только меня не сотрет переход. А сотрет, так и лучше даже. Ты сразу уедешь?
Они подъезжали к пруду, Игореха сбросил скорость, чтобы не побеспокоить людей, сидящих у сцены прямо на траве. Едва слышно было нежную мелодию. Он поморщился:
— Ну как можно скорее.
— Смотри, вон там у синей скамейки моя мама! — показала Лиса, когда они вышли из машины и Игореха помог Лисе устроиться на плетеном пуфике между киосками с хот-догами и кофе. — Ну, старая мама, из этого времени. Такая прикольная!
— На тебя похожа, — ляпнул Игореха, и, будь Лиса не такой слабой, получил бы по шее.
Он купил ей стаканчик с кофе. Лиса взяла его левой рукой, чтобы не показывать, как сильно скрючило правую.
Скрипка пела нежно и тихо, даже тянуло в сон. Игореха потоптался, присел на корточки посмотрел в мутные глаза Лисы и положил ей руку на плечо:
— Ну, ни пуха тебе. Давай встретимся на прежнем месте, если тебе повезет.
— Я тебе дома записку оставлю, если повезет. Съезжу в легальное прошлое и оставлю.
— Она сотрется, — напомнил Игореха.
— Черт…
— Ну, найдемся.
Он встал, и в этот момент скрипка взвизгнула на такой высокой ноте, что собаки на три квартала окрест залились лаем. Лиса опрокинула на себя кофе и зашипела. Игореха резко обернулся к сцене.
На ней стояло три человека в белых костюмах химзащиты, как в больнице. Двое вглядывались в толпу, один что-то говорил скрипачке.
— Лис, — сказал Игореха, не отводя глаз от сцены. — Ты не пугайся, но это по нашу душу.
— Где? — Лиса приподнялась, чтобы увидеть сцену, и охнула. Один из людей на сцене смотрел прямо на нее. Она закопошилась, пытаясь подняться. — Бежим! Дай руку!
Игореха вдруг заколебался:
— Лис, а может сдаться? Подлечат тебя в больничке… — Он осекся, когда тот, кто заметил Лису, достал из-за пояса пистолет: — Чего валяешься, давай вставай!
Ноги еще слушались, и это было прямо совсем вовремя. А слабость всегда можно переупрямить. Они побежали к оставленной у пруда машине, но люди в костюмах бежали им наперерез.
— Мама! — вскрикнула Лиса, и Игореха даже испугался за нее, но она показывала вперед — там среди переполошенных зрителей этого времени яркими птицами будущего выделялись трое: мама Лисы в своей алой кожаной куртке и два высоких азиата с подведенными глазами в золотистых облегающих комбинезонах. — Мам!
Мама ее услышала — на лице вспыхнул ужас.
— Тебя отпустили? — ахнула она. — Так быстро?
— Мам, задержи их, пожалуйста! Потом расскажу!
— Алиса, нет! — Она даже отпрыгнула от Лисы. — Во что ты влезла! Не трогай меня!
Уже все трое преследователей бежали к ним, и Лисе ничего не оставалось, как потащить Игореху дальше к машине. Она обернулась, только чтобы увидеть, как три райские птицы бегут в противоположную сторону к припаркованному на газоне розовому лимузину.
— Вот б… — начал Игореха, но закашлялся. Он был в неважной спортивной форме. Они проскочили мимо сцены, и Лиса встретилась взглядом со своей мамой из прошлого. Глаза у той расширились, как будто она могла — узнать.
В этот раз оборачиваться она не стала, но это сделал Игореха. Машина была уже близко.
— Садись, — прорычал он, одним движением проникая за руль, так быстро, словно он не открывал-закрывал дверцу. Лиса свою даже не успела захлопнуть, когда они рванули.
— В заброшку! — выдохнула Лиса и только тут почувствовала знакомый разряд боли, пронизавший все тело до самых ступней. Она попыталась согнуть колено, но оно послушалось неохотно. Все, что она могла сказать, — «спасибо». Что не минутой раньше.
Лиса предложила засесть в старой квартире, очень уж хотелось «завершить» все, закруглить. Где началось, там и кончится. Но Игореха ответил, что вертел он известно где тащить ее на руках на третий этаж, и они остались на первом. Там, похоже, раньше жили озабоченные здоровьем пенсионеры — в аптечке нашлись шприцы и ампулы с витаминами, которые Игореха зачем-то насильно вколол Лисе. Честно говоря, чуть-чуть полегчало. Ходить она еще могла, но медленно. Похныкав после укола, Лиса забилась в кресло и уставилась на мрачного Игореху:
— Что делать будем, бомбила?
— Прятаться, — буркнул он и поправил кепку. — Один раз тебя нашли, еще найдут. И меня прихлопнут за компанию.
— Да брось, у нас общество победившего гуманизма… — Лиса скривилась от боли в голове. Что-то внутри раскинуло щупальца во все стороны черепа и, кажется, начало просачиваться наружу. По крайней мере, у нее уже зудела кожа.
— Видела огнестрел у гуманистов?
— Жалко, холодильник не работает — вздохнула Лиса. — Положить бы льда на лоб.
— Жарко? — сочувственно спросил Игореха.
— Жалко! — передразнила Лиса.
У нее было детское совершенно дурацкое ощущение, что ничего плохого случиться не может, что вот поболит и пройдет, и мама принесет вкусненького.