История повторилась спустя два года. Но теперь Артур был слишком погружен в себя и работу. Поручил людям, которым можно было доверять, присматривать за Яной, а сам сосредоточился на исследованиях, которые могли бы освободить ее от проклятия.
Даже самому себе он не мог признаться в том, что потерпел неудачу. Любить жену, которая не может усидеть на месте, было мучительно и больно. Искать возможность ее остановить — безрезультатно и бесперспективно.
Когда же Яна спряталась и от людей, которым можно доверять, Артур почувствовал горечь и облегчение.
Чего было больше, он и сам не мог определить.
Сейчас.
Решение критической ситуации приходит к нам чаще всего тогда, когда мы перестаем искать. Так устроен наш мозг. Мы перестаем искать, а он продолжает.
Вспомнить чье-то имя после нескольких часов безуспешных попыток. Найти давно забытую вещь, по наитию потянувшись в неожиданное место. Вдруг где-нибудь в душе решить проблему, над которой бился последние полгода или год.
Артур знает это хорошо, но все равно удивляется, когда ощущает призрак возможного решения. Избавить Яну от проклятия там, где она еще не успела его получить. Он не задумывался о такой возможности и даже не представлял ее, но сейчас…
Сейчас нет времени на подобные размышления. Горизонт событий уже почти придвинулся вплотную. Никакого будущего. Стена.
Артур стоит посреди холла дома пионеров и чувствует, что ему надо на самый верх. На третий этаж этого странного здания. Там, в одном из помещений, его ждут.
Он поднимается, не стараясь выгадать время. Если это ловушка, то сомнительно, что он сможет ее разгадать. Если же никакой ловушки нет, то медлить не стоит.
Поднявшись на третий этаж, Артур поворачивает направо. Проходит мимо пластиковых дверей, странно смотрящихся среди бетонных колонн. Минует вывески: «Ателье», «Ткань», «Фурнитура».
Доходит почти до самого конца прохода и там наконец-то находит Яну.
Одного взгляда на нее хватает, чтобы понять две вещи: первое — она сидит на стуле спокойно и неподвижно, улыбаясь, будто рада его видеть; второе — Яна беременна.
Последний факт вышибает Артура из колеи. Он готов принять многое, но не это. А кроме того, его интересует, чей это ребенок.
— Твой, — отвечает Яна на невысказанный вопрос. — Разумеется, твой. Иначе бы у меня ничего не получилось. У него такая же способность, как и у тебя. Он тоже видит горизонт событий. Даже сейчас. Или уже сейчас.
Яна выглядит не такой, какой он ее запомнил. Куда-то делись загнанность и бессилие последних месяцев их совместной жизни. Она поправилась, но вместе с тем похорошела. И, кроме того, она не выказывает никаких признаков того, что собирается куда-то бежать. Либо она только что присела, заслышав его шаги, либо…
— Это ребенок, — вновь говорит Яна. — Он не хочет никуда бежать. И может себе это позволить. Ну и я могу, пока он может. Такой вот у меня декретный отпуск от постоянных путешествий, понимаешь? Но именно что декретный. Он родится, и мне придется опять мчаться куда-нибудь, чтобы не сдохнуть. Так что не стоит надеяться, что ты сумеешь убедить меня, не совершать то, что я задумала… Что мы задумали.
Артуру не нравится эта оговорка. Он оглядывается по сторонам и не видит никого больше. О ком еще говорит Яна? Ну не о ребенке же. И сомнительно, что о Мише.
О чем вообще она говорит?!
Хочется верить, что о возможном избавлении от проклятия. Но то, как сжался горизонт событий, не позволяет принять на веру подобный вариант.
Размышляя так, Артур начинает мелкими шажками двигаться вперед и осторожно спрашивает, стараясь выгадать время:
— Что ты задумала? Это не повредит ребенку?
— Да, повредит. Да, ее способность видеть горизонт событий исчезнет, так же, как и мое проклятье. Ну и ничего страшного. Пусть она проживет обычную нормальную жизнь, не подозревая о том, что можно манипулировать обстоятельствами, заранее видя, как обойти все трудности, которые встречаются на твоем пути.
— Однажды эта способность спасла тебе жизнь. И я по-прежнему не понимаю, что ты собираешься делать.
— А теперь спасет тебе. — Яна еще только договаривает фразу, когда бросается к Артуру с неожиданной для ее положения скоростью и обхватывает мужа за плечи. — Сейчас ты поймешь, что мы хотим.
Распахнувшийся по своей воле горизонт событий демонстрирует Артуру два оставшихся у него варианта — он может остаться на месте и попасть под действие того, что сейчас произойдет, а может вырваться, чтобы остаться неизменным.
Артура останавливает взгляд Яны. Среди боли и горечи прошлой жизни, среди надежд и страхов перед материнством, среди опасений, что все окажется тщетным, — среди всего этого он видит любовь и радость того, что они снова будут вместе.
— Ну и правильно, — шепчет Яна на ухо мужу, когда понимает, что он выбрал. — У тебя ничего не получалось, потому что нельзя изменить другого, не изменившись самому.
Артуру остается только прикрыть глаза и позволить горизонту событий последний раз в этой жизни показать ему, что же сейчас происходит.
Он чувствует ребенка. Его радость и тепло, которое распространяется по всему миру. Когда Яна говорила, что они это придумали, она подразумевала именно дитя. Именно ребенок в своем горизонте событий увидел, как родиться в нормальной полной семье, без помешанного на карьере отца и матери, которая постоянно куда-то бежит.
Артур знает, что неправильным будет сказать: он лишается дара, а Яна — проклятья. Все становится неопределенным, а затем пространство и время меняются местами.
Теперь материальной точке больше не обязательно спешить из пункта А в пункт Б, поскольку они перенеслись на иную ось координат. И пункт Б наступит только через много лет. Еще тридцать как минимум.
А что касается самого Артура и ребенка, то они перестают видеть мириады возможностей и путей, которыми идут люди, зато вдруг начинают понимать, почему люди ведут себя так, как ведут. Способность видеть остается при них, но меняется угол зрения.
Все это мелькает на один короткий миг, а затем Артур чувствует, как Яна обхватывает его руками, тяжело дышит и с большим трудом удерживает себя в вертикальном положении. Он открывает глаза, смотрит на жену и даже без вновь приобретенной способности понимает, что происходит.
— Ты тянула до последнего, — говорит Артур.
— Ну да. Надеялась, что малыш придумает какой-нибудь другой выход, который оставит вам возможность видеть то, что вы хотели. Или хотя бы тебе. Но он, знаешь ли, был таким же настойчивым, как и ты.
Яна тихо смеется, однако Артур чувствует ее боль. Бережно придерживая жену за руку, он ведет ее к лестнице, чтобы посадить в машину и отвезти в больницу, а попутно надеется, что Миша уже очнулся и убрался куда-нибудь подальше.
В наступившей новой жизни ему нет места.
Памяти крутые тропы (Ринат Газизов)
Утром осоловелый старик выбирался из обувной коробки, тер глаза и вылизывал брусчатку.
Бывало, шарил вокруг и попадал на газетенку в струпьях нечистот, но никогда ее не читал — лишь обнюхивал, морща нос с белесыми шрамами, словно его хотели отгрызть или когтями вырвать. Бумага на ветру скрипела и ломалась, старик мычал, взбивая седую паклю, и долговязый фонарь бросал на его лицо тень.
День привычно заносил кнут.
Старик, кряхтя и покачиваясь, как был на коленях, так и кланялся и всё припадал к земле, а вокруг сновали ботинки, сапоги, сандалии, шипели порой колеса. Когда солнце упиралось в плечо, в дряблую кожу (тот носил пиджак в клетку на голом теле, явно чужой и не по размеру, с оторванным левым рукавом), он вскакивал, дергая кадыком, а вытянутые из подкладки нити плясали в пыльном воздухе.
Убогий дышал запоем.
Закатывались глаза, в нёбо упирался шершавый язык, впалая грудь — ходуном. Старика на миг отпускало: городские стены крошились, подтаивали, отступали. Зайчики стекались с высоток в ослепительную тропу — прямо посреди переулка! — да такую щедрую теплом и чистую, что старик исступленно бил в ладоши, поводя плечами, и от этого весь уличный шум сминался, как на пожеванной кассете.
Не менялись только люди.
Но старик знал, как это исправить: он высовывал язык и как лопатой по прохожему — от души. Тот охал и отшатывался. Знал старик, что помело его должно быть в бороздах, вострое, обкатанное, грязное, как побирушка.
Только такой язык может сказать правду, а остальные не могут.
Наконец, старика хлестал кнут, вполсилы, чтобы колом не стоял.
— А ты помнишь?.. — ковылял он к полной даме, опаздывавшей на работу.
Волосы ее и ногти окрашены липким огнем, глазенки прятались за очками, болтался на груди крестик. Она дышала тяжело, и тяжело несла свое тулово, и с тяжестью запускала ядром мысль куда-то в летнюю погоду, но та все равно булькала в болото.
— Помнишь, ты?! — Старик разоблачающе потряс пальцем, женщина вздрогнула. — Как золотило воды Днепра, как честный люд Христа славил, помнишь эти простые лица с бородами, усами, с искренностью?..
Палящее левый берег солнце вынырнуло из его глаз, взвихрил волосы тот самый ветер, впитавший с тел христиан благочестие и пепел капищ. Женщина дернула под арку, а старик кричал ей вослед про величие князя, про пение леса, про богоугодную смерть волхвов.
Потом он затих; пытливые глаза разглядывали ту грузную фигуру и одновременно смотрели внутрь. Дамочка не помнила, ей и не надо было помнить, а надо было работать. Это обстоятельство загнало в избитое сердце гвоздь — по самую шляпку.
Тогда старик привязался к парню, высунувшемуся из машины. Подлец, герметичный владелец грязных тайн, ему нужно в шиномонтаж, а еще урвать кусок, смыться на острова, лелеять свое тело и не бередить душу.
— Гуляй, дед, — предупредил парень, цепь на его шее ожгла больные глаза: старик едва прилип к дверце, как тут же отшатнулся. Конь блеснул коваными дисками, вздыбил матовую шерсть и, натягивая узду, захрипел.