«Поезд в Теплый край» (1993) — одна из самых ярких картин «бегства в никуда». Идет глобальное похолодание, и население Земли эвакуируется в зоны с хорошим климатом или хотя бы с атомным реактором. Поезда, на которые пытаются попасть люди, — это концентрация отчаяния, предательства, подлости и надежды. Все вокруг правдами и неправдами стараются доехать, но для всех в Теплом краю мест не хватит. Мост перед Теплым краем взорван — с расчетом, чтобы поезда падали в пропасть, а идущих пешком расстреливают с вертолета. Все, что остается протагонисту, — погибнуть чуть интереснее, чем пассажиры поезда.
Однако для коммерческих писателей-фантастов, особенно из крупных городов, где начал расти уровень жизни, подобный настрой стал невозможен. Потребитель желает страха, но не безнадежности. Кроме того, к середине 90-х окрепло ощущение, что тотального распада «завтра или послезавтра» на постсоветском пространстве не случится. Представление о растягивании процесса катастрофы весьма напоминает эволюцию христианства — когда от ожидания конца света в ближайшие годы Апокалипсис пришлось переносить на неопределенную перспективу.
«Мягкая посадка» Александра Громова (1995) — на фоне глобального похолодания идет стремительный процесс оглупления людей. Главный герой преподает в вузе, но большую часть студентов и он, и его коллеги именуют «дубоцефалами». Учить их практически невозможно, работать кем-то кроме чернорабочих они не смогут. Но среди них периодически появляются «адаптанты» — существа с куда бо́льшими, чем у людей, возможностями, стремящиеся уничтожить вид homo sapiens. Глобальная катастрофа оказывается растянута на десятилетия — замерзающая Москва с постоянными стычками на окраинах, вредителями-адаптантами в штабах, медленным истреблением специалистов и попытками спасти хоть какие-то технологии. И страшная война всех против всех, которая идет у экватора — за последние теплые края.
Эдуард Геворкян во «Временах негодяев» (1995) описал аналогичный процесс, который идет не с людьми, но с законами природы. Что-то сдвигается в мире, и распадается сложная техника, становится бесполезной классическая наука, но люди и все живое вокруг меняются мало. После нескольких лет смуты восстанавливается некое подобие средневекового Московского государства.
Завершила этот этап «Кысь» Татьяны Толстой — деградация людей и культуры идет одновременно. В далеком будущем, после ядерной катастрофы, Москву населяют косноязычные мутанты, которые очень любят читать, но всегда неправильно понимают прочитанное, отчего постоянно страдают. Как слепцы в лабиринте, они бродят в обрывках старых смыслов. Хотя роман издан в 2000-м, писался он с восьмидесятых — и раскрывает перед нами не ужасный конец, но ужас без конца. Он, будто застывшее переживание слома эпохи, когда каждый день можно считать последним, но если оглянуться на десяток лет — общество как-то воспроизводится, люди приспосабливаются.
К концу 90-х тенденция «отхода от алармизма» укрепилась. Одним из ее проявлений стал акцент на локальность кризиса: он может быть сколь угодно инфернальным, но происходит в очерченных пределах и лишь претендует на глобальность.
Лучшим примером служит роман Евгения Лукина «Зона справедливости» (1998). Усредненный российский мегаполис показан глазами обычного постсоветского интеллигента. Но вот в одной подворотне вдруг торжествует закон талиона: люди мгновенно получают все травмы и повреждения, которые за всю жизнь нанесли другим. «Око за око» в своем строгом исполнении буквально выворачивает общество. Чем шире расползается по городу пятно такой справедливости, тем явственнее панические настроения, и завершается все вводом войск. Притом глобальную катастрофу автор подчеркнуто не изображает — роман о проблемах в жизни обывателя. Когда тот становится фактически беженцем, он уже не интересен Лукину.
Но чем дальше общество отходило от катастрофических настроений, тем явственнее российские авторы сталкивались с кризисом субжанра: антиутопическая фантастика в прямолинейном исполнении, в образе катастрофы, больше не могла исполнять своих мировоззренческих функций. Парадоксально, но эту ситуацию можно сравнить с некоторой психологической устойчивостью жителей Союза в 1920-е годы: проблем вокруг очень много, опасений еще больше, но пугать обывателя еще одной революцией — бессмысленно. Уже не поверит.
Начался поиск новых причин глобального неустройства.
В отличие от советской эпохи, когда Союз рассматривался хоть злонамеренной, хоть гуманной, но самостоятельной силой — с начала 2000-х в отечественную фантастику проникает ощущение именно мировой периферии. Образа России как варианта Латинской Америки.
Угадал тенденцию Кирилл Бенедиктов. Его роман «Война за „Асгард“» (2003) — воплощенный страх перед окончательным поражением России, превращением ее в провинциальную сатрапию. Автор достаточно подробно описывает, как мир пришел из современного состояния к антиутопическому образу — и путь этот вполне соответствует канонам жанра. В США появляется протестантский проповедник, которого скоро начинают именовать Хьюстонским пророком. Он добивается буквального господства белой расы и христианства, совмещает религиозные и этнические чистки. Под христианской маской в мире царствуют евгеника и социал-дарвинизм, которые все больше скатываются к нацизму. Сопротивление всемирной диктатуре носит подчеркнуто террористические, тупиковые формы. Население России сократилось и теперь представлено либо аристократией, для которой важны европейские бутики, либо крепостными, лишенными образования и культуры.
Возможно, основным образом антиутопии следующих лет стали бы представления о межгосударственном конфликте, который проигрывает ослабленная Россия. Но тут началась череда «цветных революций». Причем после событий в Киеве 2004-го ее уже нельзя было игнорировать.
На первый план вышел страх предательства российской элиты, которую глобализация окончательно отрывает от населения. А перед героями возникал вопрос — в чем искать основания для сопротивления, как переосмыслить себя, чтобы жить дальше?
Беркем аль Атоми в романе «Мародер» рисует последствия добровольного разоружения России, когда ракетно-ядерный комплекс был поставлен под внешнее управление. Получился откат к современному африканскому варварству: города без электричества, перестрелки между мелкими бандами. Власть принадлежит частным охранным фирмам, которые нанимают ресурсные корпорации, и персонал этих фирм ведет себя ничуть не лучше нацистских карателей. Герой романа — вполне состоявшийся мародер, нечувствительный к любой пропаганде в силу своего низменного прагматизма. Но все попытки этого неоварвара как-то наладить жизнь вокруг разбиваются об анархию бандитизма. Он не может создать ничего лучше, чем крепкая банда, и при серьезной угрозе не может думать ни о какой форме сопротивления, кроме бегства с награбленным. В продолжении, в романе «Каратель», был показан процесс переосмысления героем самого себя, когда вчерашний мародер мистически ощутил связь с родной землей, понял, для чего ее нужно защищать.
Михаил Успенский «Райская машина»: показан страх не только перед предательством верхов, но и перед тотальностью пропаганды, которая оказывается ничуть не менее жесткой, чем в самые тоталитарные времена. По сюжету некий интровертный интеллигент прожил несколько лет в лесу — и, когда вышел, увидел, что люди массово собираются на Химэй. На этом космическом объекте всем хватит земли, воздуха и свободного времени. Герой прекрасно видит, что пропаганда переселения — откровенная липа. Фактически идет геноцид. Однако Успенский великолепно показал, что если сегодня возникнет нужда отправить вас в газовую камеру — то будут гнать не пулеметом, но топорной пропагандой, в которую вы поверите, потому что она будет звучать из каждого буквально утюга и в нее будут верить все вокруг.
Оппонирует тенденции антиглобализма Владимир Сорокин с повестью «День опричника» (2006), где основной опасностью показана самоизоляция. Формально Россия может сохранить независимость, но если не интегрируется в мировое разделение труда, попытается закрыться от культурного обмена, то буквально за два десятилетия скатится в средневековье. Герой романа — самый настоящий опричник, который еще помнит, как был студентом. Сейчас каждый его день похож на кровавый кутеж, когда он без устали истребляет проигравших царедворцев, жжет книги, корчует все, что может быть основанием для нового, для иного. Экономика уже давно построена на таможенных платежах — дорога из Китая в Европу позволяет как-то жить государству. Хотя вполне ясно, что тотальный откат к варварству приведет к утрате остатков военного потенциала…
Романом, который фактически закрыл тему, стал «S.N.U.F.F.» Виктора Пелевина.
Продемонстрирована очень устойчивая социальная система, которая прямо копирует отношение нынешних развитых стран с третьим миром. Все продвинутые технологии, вся наука и бо́льшая часть искусства существуют на некоем летающем сфероиде, который называется офшаром (от «офшора» — безналоговой зоны). Жители офшара копируют образ жизни современных обитателей мегаполисов: для них нет никакого «снаружи», а есть лишь «внутри». Жизнь в ячейках собственных квартир, виртуальные радости и медленно сходящее с ума общество. Институт семьи фактически уничтожен.
Внизу — тщательно поддерживаемое состояние криминальной олигархии: любой чиновник для успешной карьеры должен больше воровать, а уворованное можно спрятать лишь на офшаре, куда бо́льшая часть успешных коррупционеров в итоге и переезжает. Сам по себе этот «приток капитала» — вторичен и не слишком нужен. Задача социального низа — поставлять на офшар ресурсы и детей. При этом культура внизу целенаправленно заменена пошлыми и дурацкими выдумками. Страна именуется Уркаиной, а обители — урками, которые сами желают называть себя орками.
Все социальные выступления орков — срежиссированы, потому как возглавляют их специально назначенные провокаторы. Пелевин довел тенденцию карнавальности «цветных революций» до логичного конца, описывая «Священную войну № 221»: толпы орков по традиции выходят на холм, а на них сверху выпускают боевых роботов, оформленных по образам героев комиксов и фэнтезийных произведений. Социальное напряжение общества конвертируется в гладиаторское зрелище. А через год орки снова выйдут на бой — потому что для Уркаины подобное кровопускание стало формой обновления элиты и борьбы с перенаселением.