Но с началом нынешнего десятилетия прямолинейные подходы к раскрытию темы предательства верхов стали уходить с острия антиутопических текстов. Как противостояние между Россией и Западом, так и мировой экономический кризис оказались в первую очередь неоднозначными процессами. Простые прогнозы категорически не оправдываются, уже опростоволосились десятки экспертов, и публика это запомнила. Тексты, которые будут слишком походить на политическую агитацию, не смогут отвечать на мировоззренческие вопросы читателей.
Чисто развлекательная фантастика пошла другим путем. Относительный достаток нулевых годов потребовал снова щекотать нервы обывателя. Но уже не реальными страхами, а игровыми подобиями старых, полузабытых кошмаров.
Дмитрий Глуховский и сотрудничавшие с ним издательства смогли открыть новый этап коммерциализации темы антиутопии. Благодаря легкому языку книги, линейному сюжету и грамотной рекламной кампании роман «Метро 2033» (2005–2007) идеально совпал с образом развлекательного предмета потребления. Основная творческая задача, которая стояла перед автором, — добиться эффекта узнавания: взять максимально знакомые зрителям локации и разыграть там приключения. А что может быть привычнее для горожанина, чем станция метро? Поэтому после ядерной войны, согласно Глуховскому, люди стали жить не в удаленных местах, где был ниже уровень радиации, — но в туннелях и на станциях московского метрополитена. О переселении из разрушенного и зараженного мегаполиса даже не думают. Яркий пример победы маркетинга над здравым смыслом.
Роман получил авторские продолжения: «Метро 2034» (2009) и «Метро 2035» (2015) — в финале третьего романа выяснилось, что жизнь в остальной России все-таки есть. Также он стал основанием успешной франшизы: межавторский цикл «Метро» сейчас насчитывает больше трех десятков романов, а по сеттингу мира произведения созданы компьютерные игры.
Куда более логичным оказался мир Андрея Круза, который он нарисовал в «Эпохе мертвых» (2009), хотя и тут реалистичная причина кризиса оказалась заменена маловероятной эпидемией. Заразившиеся люди после смерти становятся классическими ходячими мертвецами-зомби. Если же они еще будут есть плоть других людей, то начнут морфировать во всевозможных чудовищ. Главные герои движутся из пункта А в пункт Б, собирают оружие и патроны, созерцают апокалиптические пейзажи и расстреливают толпы живых мертвецов. Еще они творят, как умеют, справедливые дела. Круз воспроизвел образ народного героя-разбойника с упором на собирательство — его персонажи буквально помешаны на улучшении экипировки. Еще в мире «Эпохи мертвых» проглядывают личные обиды автора: вынужденный отъезд, практически бегство Круза в Испанию из-за хозяйственного конфликта отобразился презрением к государству и особенно к правоохранительным структурам. Самая лучшая, человечная организация — низовая. На уровне семьи и боевого товарищества. А самый лучший бизнес — это простая сделка «ты мне — я тебе».
Авторы, которые продолжили развивать мир «Эпохи мертвых», попытались рациональнее подойти к вопросу «как нам жить после нашествия зомби?». У Николая Берга в тетралогии «Крепость живых» (2011–2012) вопрос о самоорганизации, создании новых поселений и восстановлении ну хоть какой-то экономики рассмотрен на примере катастрофы в Санкт-Петербурге. Необходимость в государстве, которое только и может побороть разнообразных бандитов, сектантов-людоедов и хотя бы отсрочить голод, демонстрируется более чем ярко. Интересная черта персонажей — постоянные воспоминания о прежних войнах, потрясениях и голодовках. Эпидемия некровируса рассматривается Бергом как одна из множества непохожих, но тоже ужасных катастроф, и с помощью исторических рецепций автор пытается сконструировать путь к возрождению человечества…
В современной российской развлекательной литературе очень широко представлены антиутопические циклы, которые легко можно объединить не по конкретике фантастических образов, а по их коммерческому характеру. Авторы претендуют на рекламную кампанию, которая может резко поднять продажи их текстов.
Скажем, Сурен Цормудян в цикле «Второго шанса не будет» (2010–2012) описывает поездку через всю Россию, в которой теперь царствуют снега, хозяйственный упадок, мунтанты и редкие технологически продвинутые общины. Двадцать лет назад была ядерная война… По сути, Цормудян новеллизировал «дорожное кино» в посткатастрофических декорациях. Книги полны заимствований, действуют в них чрезвычайно удачливые персонажи, и сюжет весьма динамичен — просто данному циклу не повезло, и он остался без рекламного бюджета.
Было бы ошибкой представлять российскую антиутопию исключительно в образе природной или же социальной катастрофы. В последние годы авторы начали присматриваться к третьему блоку ступеней на лестнице Данте. Фантасты в России, отойдя от страха катастрофы или же тотального предательства, начали осознавать угрозы, которые таит прогресс. Можно не проиграть войну, не окуклиться в гордой самоизоляции, но неожиданно для себя создать такие технологии, открыть такие новые возможности, от которых всем станет тошно. Экологические страхи преимущественно остались в 80-х: человечество научилось восстанавливать экоценозы, и уже сейчас ясно, что если не будет социальной катастрофы, то сберегут и окружающую среду.
Авторы, которые претендуют на создание текстов мировоззренческого характера, то есть пытаются формировать мечты и страхи читателей, столкнулись с вполне понятной сложностью: образы высокотехнологических дистопий очень хорошо развиты в англо-американской фантастике. Чтобы натурализовать их, сделать российскими, требуется оригинальная подача материала. Основная проблема при этом — в сочетании уровня образования автора, владения научным базисом и чисто литературного таланта.
Роман Анны Старобинец «Живущий» (2011) дает образ технологического мальтузианства. Три миллиарда людей существуют на планете, и теперь это единый Живущий, который обеспечивает «реинкарнацию» каждого умершего. Закостеневшая конструкция, которая не способна к росту и неизбежно растит в себе зерна будущих кризисов. В фокусе авторского внимания оказались изменения личности — как меняется индивидуум, если он может телепатически общаться с окружающими, твердо верит в перевоплощение и ему инсталлируют программы с необходимыми навыками? Несмотря на все чудеса коммуникации между отдельными людьми — это тупик развития. И Старобинец достаточно предсказуемо показывает, что выход из него начинается через разрушение цивилизации.
Привязать образ искусственного интеллекта к социальным и культурным проблемам России отлично удалось Виктору Пелевину в романе «iPhuck 10» (2017). В основе романа — сочетание нуара, культурного шока от мира будущего и эффекта от сращения человека с техникой.
Культурный шок — это буквально фейерверк шуточек, которые мехом внутрь выворачивают современные моды и лозунги. Хотите монархию? К вашим услугам клоны Никиты Михалкова, причем генетически доработанные, чтобы у негров и китайцев не возникало претензий. Пятеро клонов уже мертвы, потому царствует Аркадий Шестой. Россия стала главным государством в ЕС, но так теперь называется старое СНГ. В придачу — традиционную семью постепенно запрещают: обычных влюбленных именуют «свинюками», а прочим рекомендуют любить механических кукол — iPhuck’ов.
На этом фоне является очередной нечеловеческий персонаж, коих так много уже создал буддист Пелевин. Электронный сыщик Порфирий Петрович — это «китайская комната». Набор программ, что дает сравнительно очевидные ответы, пишет штампованно-детективные тексты, но до конца не понимает значения слов. Ужас в том, что ему не требуется быть гениальным мастером дедукции, надо просто находиться достаточно близко к человеку. Мы ведь практически живем с мобильными телефонами, так представьте, что в каждом — скрупулезный наблюдатель. Рано или поздно человек совершит ошибку. Очевидную и понятную, но мы же люди, и нам свойственно ошибаться. Тогда Порфирий Петрович аккуратно напишет «в управление», и за растяпой придут. Умная преступница вроде Марухи Чо ошибается не сразу, а мелкий уголовник еле-еле один день на свободе прожить может.
Но какова цель техники? Увы, индустрия, техносфера — стремится к смерти. Не в силу присущего технике зла, но просто потому, что увеличивает, мультиплицирует заблуждение своих создателей. И если атомную бомбу удалось как-то спрятать в кладовке, то потребительское общество (Пелевин всем своим творчеством иллюстрирует эту мысль) обречено.
Образом мрачного будущего может быть не только киберпанк, основанный на компьютерных технологиях, но и биопанк — его предпосылкой выступает генетическая инженерия. «Золотой ключ» Михаила Харитонова — лучшее из того, что пишется на эту тему (автор заявил о планах по созданию трилогии, пока завершил первый том). Люди вымерли, и Землю населяет постчеловечество — гибриды самых разных живых существ. Они пользуются русским языком, а в качестве культурного канона — шансоном из уцелевшего ноутбука депутата Государственной думы. Харитонов богато иллюстрирует идею принципиального неравенства живых существ: тот относительно единый умственный стандарт, который поддерживается у людей (при всех наших крайностях), совершенно не обязателен в мире генетически программируемых гибридов. Права человека прилагаются к достаточно высокому уровню интеллекта, а все прочие существа пользуются усеченными версиями, вплоть до абсолютного бесправия. И поскольку глупость подданных политически выгодна (особенно для примитивных форм организации власти), то модель «Страны дураков» может воспроизводиться на Земле тысячелетиями…
Развлекательная фантастика не выпала из тренда. Тот же Дмитрий Глуховский еще в 2013 году представил роман «Будущее». Это очередная вариация антиутопии, где людям удалось остановить процесс старения, одним из следствий чего стало требование отказаться от продолжения рода. Чтобы максимизировать эмоциональное воздействие на читателя, Глуховский представил моральные дилеммы, возникающие в том мире, практически неотличимыми от современных. Но действие прои