В этот момент наперерез врачу из-за угла «снежного» бастиона выкатился изрядно потрепанный в схватках с сородичами «снеговик» и встал у него на пути. Доктор замер на полушаге, боясь шевельнуться. Милиционеры подошли и встали по обе стороны от врача. Симагин нащупал на поясе разгрузки штатный баллон с супердестабом.
— Эй, шпана!
Ерохин суровым взглядом обвел толпу.
— Чей истукан? Убирайте!
— А это не на-аш! — крикнули наперебой в несколько голосов. — Мы такого не лепи-или! Он сам пришел… Не знаем, откуда взялся!..
— Хм-м, — удивился Симагин и потянул аэрозоль с дестабом из зажима.
«Снеговик» вдруг замахнулся штакетиной, целя в голову врачу. Ерохин отреагировал молниеносно: сбил того с ног отработанной подсечкой, и оружие прошло мимо, заставив запеть воздух. Симагин ушел в подкат с переворотом, выбрасывая вперед руку с распылителем, но «истукана» уже не было на том месте, куда целился лейтенант. Враг целеустремленно заносил штакетину для нового удара. Ерохин поставил грамотный блок, корпусом заслоняя врача; дерево хрустнуло и разлетелось в щепки. Ерохин охнул и упал на колено. Обломком штакетины «снеговик» виртуозно выбил баллон из руки Симагина. Кисть тут же онемела.
— Да что за черт?! — рявкнул Симагин, морщась от боли.
Из оружия при нем оставался штатный ПМ — но не будешь же стрелять из пистолета по квазиживому созданию из хлопьев нанопены с функцией гибкой памяти?! Рядом лязгнул взводимый затвор АКСУ. Ерохин замер в положении для стрельбы с колена, приникнув щекой к затворной коробке. Доктор, прикрывая голову руками, скорчился рядом. «Снеговик» бесстрастно таращился на них дырками на месте глаз. На дне их плескалась тьма.
Да он ведь явно стоит между нами и подъездом умершей старухи, понял Симагин. Жуть какая. Оторопь берет.
Жутко было не только ему. Детвора разбегалась кто куда, лишь бы подальше от эпической битвы.
Из теней под сводами парадного, быстро перебирая длинными ногами, выскочил вдруг нанокан размером с ладонь. Такого здорового Симагин в жизни не видел. Нанокан с разбега прыгнул на спину «снеговику» — и тот сразу замер, обмяк, начал оплывать, как его опрысканный скандальной соседкой сотоварищ. Но, не закончив метаморфоза в груду хлопьев, замедлился — и начал меняться.
Совсем скоро его место заняла антропоморфная фигура, явно носящая отличительные черты женского пола. Сквозь полупрозрачно-радужный «кожный покров» явственно проглядывали сформированные из «пены» кости, мышцы и внутренние органы — бесподобно похожие на настоящие. Столь высокую детализацию Симагин видел впервые. Сложность программы, заключенной в нанокане-носителе, превосходила все известные ему разработки.
«Пена» сформировала аккуратные ступни и изящные лодыжки, приятные голени с хорошо развитыми икрами, стройные бедра с выраженным мышечным рельефом, явно тренированный торс с идеальной осанкой, высокую грудь с задорно торчащими к небу сосками, широко расправленные плечи и ослепительной красоты шею…. И все. Перед ошеломленными зрителями стояло молодое женское тело в натуральную величину — идеальное, за одним исключением.
У тела не было головы.
Шея заканчивалась идеально ровным срезом, живо напомнившим Симагину первый курс так и не оконченного медицинского — история медицины, ледяная анатомия по Пирогову…. Кадавра словно бы гильотинировали сверхострым клинком — быстро, в один взмах. С поверхности среза, впрочем, ничто не лилось, не сочилось и уж тем более не било фонтаном. Артерии и вены явно были не то тромбированы, не то чудесным образом соединены накоротко шунтами, а вот пищевод и трахея зияли провалами мрака на жизнерадостном многоцветье шеи.
Доктор осторожно приблизился и рискнул ухватиться кончиками пальцев за запястье кадавра.
— Есть пульс, — совершенно спокойным голосом человека, который вот-вот завалится в обморок, сообщил он. — И дыхание.
Грудная клетка кадавра ритмично поднималась и опускалась. Было слышно, как с легким шумом засасывается в открытую трахею воздух.
— Значит, и сердце работает, — кивнул своим мыслям Ерохин.
Сержант был совершенно спокоен. Ствол его автомата был направлен прямо в грудь радужной статуи. Сержант был человеком простым. Он с легкостью застрелил бы террориста сквозь полотно «Моны Лизы», если бы тот за ним укрывался. Что ж говорить о какой-то там «снежной бабе»?
— Отставить стрельбу, — негромко скомандовал Симагин.
— Есть отставить стрельбу, — эхом отозвался Ерохин.
Щелкнул предохранителем, но автомата не опустил.
Кадавр меж тем развернулся на месте и грациозно зашагал туда, откуда парой минут раньше примчался безумный нанокан. Симагин шел следом, глядя, как перекатываются тугой волной налитые ягодицы. Ерохин и доктор топали позади. Затхлая прохлада подъезда. Скрипучая лестница на второй этаж. Двери. Прихожая, неожиданно чистая. Проходная комната в старинных бумажных обоях с цветами. Гостиная… Вернее, то, что когда-то было гостиной — до той поры, пока кто-то не заставил одну из стен от пола до потолка запараллеленными системными блоками, серверными шкафами и стендами микроманипуляторов.
В центре комнаты стоял круглый стол, застеленный белоснежной скатертью. На скатерть водружен был серебряный поднос. На подносе, на подставке из органического стекла, пронизанной множеством трубок и воздуховодов, покоилась она.
Голова.
Голова очень старой женщины с нездорово-бледной кожей, отделенная от тела на уровне средней трети шеи и установленная на подносе так, чтобы смотреть в лицо каждому, кто заходит в комнату. Лицо было покрыто сетью морщин. Полуприкрытые веки скрывали глаза. Крови на подносе не было. Совсем.
Кадавр обогнул стол и замер позади головы.
— Что за черт?!
Доктор с ужасом и отвращением смотрел на находку. Ерохин округлил глаза, но вслух ничего не сказал. Отодвинул Симагина, прошел дальше по анфиладе пустых комнат. Позвал из спальни:
— Сюда!
Простыни хранили отпечаток тела. Все внутри внешнего контура — от пят до уровня шеи — было окрашено в бледно-розовый цвет. Никаких брызг крови, никаких луж, никаких потеков. Просто розовое пятно в форме человека на простынях. И сотня-другая очень крупных, сродни тому, первому, наноканов-активаторов, кольцом окруживших кровать и сыто чистящих теперь свои жвалы, испачканные чем-то красным.
Симагин, выйдя из спальни, плотно прикрыл дверь. Он до сих пор чувствовал тяжесть взгляда сотен безглазых лиц, который провожал их до самых дверей.
Щелкнул мембраной включившийся вокодер, и надтреснутый голос за спиной Симагина сказал:
— Добро пожаловать, господа полицейские. Доктор, я полагаю, вы здесь для того, чтобы зафиксировать мой уход?
Доктор при звуках голоса, исходящего от головы без тела, странно икнул, закатил глаза так, что видны остались одни белки, и мягко осел на ковер.
— Ну и что теперь делать? — глупо спросил сержант Ерохин.
— Доставать нашатырь, — сказала голова. — И вызывать неотложку.
Неотложку вызвал Симагин.
— Под запись я вам ничего рассказывать не стану, — заявила голова, когда дрон неотложки, завывая сиреной, унес спеленутое тело доктора Маслацкого в ведомственную клинику Плетнёв-Сити.
К тому моменту эскулап находился в щадящих объятиях медикаментозной комы, блаженно улыбался и никак не реагировал на окружение. Симагин искренне ему завидовал.
— Я должен составить отчет о случившемся, — возразил Симагин. — Пострадали люди. Одними словами здесь, увы, не обойтись.
— Никто не пострадал, — проворчала голова. — Даже я. В конце концов, все завершилось ко всеобщей выгоде и удовольствию.
— Пусть так. Но мне хотелось бы услышать вашу версию, чтобы сопоставить факты и представить реальный ход событий.
Голова помолчала.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Но вам придется быть моим гостем. Приглашаю вас на чай, господин полицейский.
— Милиционер. Товарищ милиционер.
— Пусть так. Вы мой гость, поэтому старайтесь не перечить хозяйке. Прошу за стол.
Симагину ничего не оставалось, кроме как подчиниться.
Кадавр, расхаживая по квартире так, словно у него были глаза, вскипятил чайник, заварил чай, разлил его по чашкам. Выставил на стол, на котором стояла голова, вазочки с печеньем и вареньем. Усадил Симагина. Придвинул стул напротив и встал за его спинкой прямо за затылком головы.
— Начнем? — спросил Симагин, пригубив крепкий ароматный чай. — Тогда давайте сначала. Представьтесь, пожалуйста.
Симагин в полной мере осознавал абсурдность происходящего, однако старался максимально следовать протоколу проведения дознания. Когда разум утрачивает опору, привычные вещи возвращают ему ощущение реальности.
— Ендальцева, — представилась голова. — Алевтина Сергеевна. Нанотехнолог. Доктор технических наук. Доктор биологических наук. Етсетера, етсетера.
— Симагин. Михаил Станиславович. Лейтенант милиции. Патрульно-постовая служба.
— Будем знакомы, — улыбнулась голова. — Я стану звать вас Мишель. Вы не против?..
Симагин был не против.
Ендальцева Алевтина Сергеевна в свои сто двенадцать лет все еще оставалась красивой женщиной. Прямой римский нос, миндалевидный разрез глаз, благородный овал лица, все еще, несмотря на миллион мелких морщин, красиво очерченный рот. И совершенно сохранный интеллект, опирающийся на колоссальный жизненный опыт — житейский и профессиональный.
— Чем вы занимались прежде, чем…. До того, как….
— До того как стала дряхлой старухой и Академия наук выбросила меня, словно мусор? — Голова смотрела с насмешкой.
— До выхода на пенсию.
— Я занималась разработкой сложных алгоритмов для максимальной витализации квазиживых организмов.
— Поясните, пожалуйста.
— Ах, Мишель, Мишель… Пейте свой чай. Разработанные мною программы позволяли с высокой степенью достоверности имитировать жизненные процессы в клетках, тканях, органах и системах органов, полностью построенных из искусственного вещества. Я имею в виду универсальный композит, известный в народе как «пена».