— Что странно?
— Я этого не понял. Вот тут он нарисовал — видите? — вот: гостиница, магазины, автостанция… Всё же сходится.
— Позвольте, я возьму… на некоторое время?
— Ну уж нет. Это и так единственное доказательство, что он здесь был… В конце письма он — к сожалению, очень невнятно и непрямо — пишет, что с ним происходит что-то непонятное. Что именно, он не уточняет. И что он сам этого не может объяснить. И просит разобраться, если от него через месяц не будет письма. Месяц прошел. Это было единственное письмо. Я должен ему помочь. Понимаете? Я его единственный друг.
— Понимаю-понимаю, — сочувственно закачал головой хозяин. — Знаете, у нас завтрак, обед и ужин не по расписанию. Да. Горничная Дженни может приготовить вам в любое время. Надо только предупредить заранее. Да. Вот так. Не забудьте. До свидания.
Хозяин, сделав вид, что моментально потерял интерес к беседе, не церемонясь, вышел из комнаты. Секунд через десять, впрочем, он с прежней любезной улыбочкой сунулся в дверь и радостно проговорил:
— А это правда, что вы тот самый… ну, который?
— Правда, — грустно ответил Гулливер.
Дверь захлопнулась. Постоялец неспешно, вежливо снял туфли, прилег на вульгарно заскрипевшую кровать, устало закрыл глаза. День, похоже, не задался.
Перечитав письмо, которое он, безусловно, знал наизусть, и в тысяча первый раз осмотрев карту, представлявшую собой коряво набросанные квадратики и подписи к ним, Гулливер энергично сел на кровати, взбодрился и включил диктофон: «Итак, продолжение… день первый… хозяин гостиницы оказался весьма неприятной личностью. Думаю, что он лицемер и лжец. Пренеприятнейшее впечатление от разговора. Впрочем, раскисать повода нет. Бодрее, бодрее, вперед, Гулливер! Так говорил Джонатан… Я обследую несколько баров и магазинов. Поспрашиваю. Если гости здесь и вправду так редки, то его обязательно кто-нибудь запомнил… В любом случае, у меня целых два дня. Городок на двадцать тысяч — это, — тут он беззвучно усмехнулся, — это даже не мой масштаб».
Странжвилль был ни то, ни сё. Странное место вдалеке от дорог, других городов. Тут не было ничего примечательного. Некий абстрактный городишко. Такие обычно рисуют в качестве руководства к какой-нибудь игре. К «Мафии», например. Вот вам гостиница. Вот мэрия. Домики достопочтенных граждан. Это завод или склад? А вот бар «В стельку». Вот заведение «У Мадлен». И модный салон «Без портков». Базарная площадь, от которой криво, как ручьи, бегут улицы, превращаясь в темные, подозрительные переулки на краю города. В общем, ничего, ни одной причины, которая могла бы затащить сюда Свифта. «Но этот собачий сын не так прост… не так прост!» — смеялся про себя Гулливер, вышагивая вдоль центральной улицы. Городок каждой деталью доказывал свою непримечательность и полную бесполезность для мира. Скучные люди проходили мимо. Из скучных окон скучных домов выглядывали скучные лица. На велосипеде, тускло позвякивавшем, неприметно проехал какой-то вообще незаметный господин. Из автомобиля высунулся было чуть заинтересовавшийся чем-то гражданин. Но нет! Соскоблил воронье кака со стекла и, надувшись, погрузился обратно. Гость остановился на перекрестке и с нетерпением сверился с картой.
— Эй! — только и успел услышать он, как на него налетело что-то мягкое и тяжелое.
«Гадость!» — хотел он подумать, но не успел. Перед ним, опустившись на землю, на поводке сидел ребенок. Или, скорее, странный карлик. С нервным красноватым лицом. Злобные глаза были обращены на шикарные брюки Гулливера. Но как только карлик столкнулся с самим собой в коричневом великолепии туфель, сразу же успокоился, увлекшись разглядыванием себя.
— Извините, — сказал мягкий женский голос. Над взрослым ребенком возвышалась очень милая девушка. Румяные щеки, улыбка. Пепельные волосы развевались под шляпкой. Петля от поводка охватывала ее большой палец. — Салли совершенно вне себя. Не знаю. Уже третий день.
— Салли? Это же чертов мальчишка! — раздраженно сказал Гулливер, отпихнув лилипута кончиком носка.
— К сожалению, это Салли… бедняжка Салли… сама не в себе… — продолжала барышня, ничуть не смутившись высокомерного, бесцеремонного тона собеседника. — А вы тут новенький?
— Новенький! — Гулливер, ехидно осклабившись, чуть вытянул шею. Впрочем, лицо его почти сразу же подобрело при виде бриллиантовой голубизны глаз собеседницы. — Простите, это так внезапно…
— Что внезапно? — лукаво спросила незнакомка, лениво улыбнувшись.
— Ну эта скукота и тут вдруг ваша шавка.
— Тетушка, — поправила его незнакомка.
— Это тетушка?
— Салли, — настойчиво, несколько разочарованно и нетерпеливо повторила она, — тетушка Салли, я вам уже говорила.
— Да-да… знаете, я только что приехал.
— Новенький — вы говорили.
— Новенький… ах да, новенький. Вы не могли бы, раз судьба так бесценно поделилась своими сокровищами со мной, не могли бы вы уделить мне немножечко вашего времени? — Гулливер расщедрился самой роскошной журналистской улыбкой. — Ну пожалуйста.
— Без проблем. Видите вон тот дом? Это редакция местного «брехунка». Пока я иду к нему, можете составить мне компанию.
— «Брехунка»? — оторопев, спросил он на ходу.
— Советую вам задавать нужные вопросы. Время мое ограничено.
— Да-да, — торопливо, бочком возле дамы спешил он. Мальчишка Салли встал на ноги и, спотыкаясь, шел за ними. — Знаете, у меня друг пропал в этом городе.
— Пропал?
— Месяц назад он точно был здесь. В каком-то расстройстве и непонятном мне… беспокойстве, что ли. А я вот бездействую, не знаю, с чего начать.
— Начните исправлять ошибки для начала. Говорите без всяких «ойств».
— Э?
— Вы говорите, что ваш друг застрял в этом городе. Который, по вашему, самое бесполезное место на земле. Был он в совсем непонятном настроении. Неизвестно, чего ждал и чего искал. А теперь вы идете неизвестно куда и ищете неизвестно кого.
— Неизвестно кого?! Конечно, известно кого!
— Уверены?
— Джонатан Свифт, — рассеянно припоминая, говорил он, словно речь шла не о его друге, и одновременно удивляясь своей сконфуженности, — писатель, мой друг…
— И всё?
— Ах да… Среднего роста. Глаза серые… почти как у вас… нос прямой. Рот… прямо скажем, обычный. Подбородок небольшой. Ну, что еще? Волосы…
— Мы уже полпути прошли, а вы мне ничего толком так и не сказали. Вы-то кто?
— Я его друг! — возмущенно притопнув, повысил голос Гулливер. Дама, не останавливаясь, шла дальше. — Я Гулливер!
— Боже мой… Гулливер… подумать только…
— Послушайте, — тоскливо и нетерпеливо наблюдая приближение редакции «брехунка», умолял Гулливер, — скажите, вы же его видели? Невысокий, сосредоточенный мужчина. Ну что еще? Новенький, само собой! Глаза — грустные, рот — печальный, волосы — волнистые. Пиджак с кожаными заплатками на локтях! Лет пятидесяти с виду!
— С заплатками, говорите? — укоризненно произнесла девушка с порога редакции. — Всё это, друг мой, в прошлом. Теперь никаких пиджаков.
— Почему?
— Впрочем, приходите завтра, — прервала его девушка, — У меня кое-что есть вам рассказать. Вы меня заинтересовали, Гулливер.
— Как вас зовут? — взял себя в руки новенький. Голос его обрел высокомерную самоуверенность и настойчивость. — Кто вы? У меня есть подозрение, что вам что-то известно. Я могу обратиться в полицию…
Девушка строго посмотрела ему прямо в глаза. Протянула визитку со словами:
— В нашем городе нет полиции.
«О полиции надо было подумать в первую очередь, — записывал диктофон. — Уже конец дня, а я взбудоражен, сбит с толку и обескуражен больше, чем когда приехал. Весьма неприятно. А девушка так себе ничего… Весьма элегантна. Даже этот мальчишка на поводке придает некоторый шарм. Эксклюзивность. Если же здесь нет полиции, что весьма неправдоподобно, — продолжал он, — надо обратиться в мэрию. К чиновникам, госслужащим. С этого и надо было начинать. С официальных лиц. Но уже вечер. Без пяти шесть. Бармен сказал, что все службы закрываются в шесть». Бармен, туманный и усталый, шлифовал тряпочкой бокал. В помещении тихо переговаривались несколько посетителей. Беззвучно работал телевизор. Играла неуловимая музыка. Коньяк приятно отдавал ореховым послевкусием. Гулливер стряхнул с брюк пыльный отпечаток и расслабил галстук. Посетители молча косились на его модный костюм.
Утром за стойкой портье находился директор гостиницы. Неспешно перекладывал какие-то карточки. Поверх очков вскочили его тревожные глаза, бородка заколыхалась:
— Доброго утречка! Как спалось, господин Гулливер? Жаль, ничего не заказали Дженни. Она превосходно готовит. На весь наш городок, между прочим.
— Доброе, — кинул Гулливер. Спалось ему скверно. — Я иду к мэру. Как вы думаете, могу ли я рассчитывать на его прием?
Хозяин испугался еще больше.
— Ну что ж… Коль к мэру… Зачем только это всё?.. Мы бы… мы бы могли и так ему передать… — Он вдруг засуетился и стал складывать карточки. Снял очки и спрятал в карман. — Если у вас не будет никаких пожеланий, то… извините… дела зовут.
— Скажите, — удерживая хозяина за рукав, спросил Гулливер, — у вас правда, кроме меня, больше ни одного постояльца?
— Помилуйте… дорогой мой… отпустите. Надобно спешить, — и он выскочил за дверь.
— Боюсь, у мэра вас ждет разочарование, — говорила вчерашняя девушка. Сегодня она была в вуалетке. Голос ее звучал надтреснуто. Она делала глотки прямо из овальной, как фляжка, бутылочки. Бармен неодобрительно поглядывал то на бутылочку, то на черно-коричневую таксу, по-старушечьи улегшуюся у ног девушки.
— На визитке написано, что вы внештатный корреспондент газеты. Значит, мы с вами коллеги. — Гулливер понимал, что Элизабет — так было отпечатано на грубом, картонном прямоугольнике — ведет какую-то игру. И старался подстроиться под нее.
— В моей жизни было столько профессий, что почти любой может оказаться моим коллегой.
— Ну да, ну да. Остроумно.