[115]. Забегая вперед, скажем, что 6 декабря 1938 г. Бонне и Иоахим Риббентроп подписали аналогичную Франко — германскую декларацию, в которой говорилось, что «мирные и добрососедские отношения между Францией и Германией представляют собой один из существеннейших элементов упрочения положения в Европе и поддержания всеобщего мира»[116]. Об этих договоренностях Англии и Франции с нацистской Германией в запале критики т. н. Пакта Молотова — Риббентропа (23 августа 1939) сегодня на Западе вспоминают почему — то неохотно.
Но вернемся к событиям 29–30 сентября 1938 г. Чехословацкая делегация (Войтех Мастны и Губерт Масаржик), прибывшая в Мюнхен, в переговорах не участвовала. Лишь в 10 вечера 29 сентября им по поручению Чемберлена устно было сообщено содержание соглашения и передана карта, где обозначались районы, которые немецкая армия должна была немедленно оккупировать. В 1.30 уже 30 сентября они были приглашены в покои Чемберлена, где находились также Даладье и ряд английских и французских дипломатов. Чемберлен вручил Мастны текст соглашения на немецком языке, который зачитал его вслух. На вопрос, нужен ли какой — либо ответ от чехословацкого правительства, было заявлено, что в этом нет необходимости. Следует лишь прислать уполномоченного на заседание международной комиссии в Берлине, чтобы обсудить вопрос об освобождении первой из обозначенных на карте территорий. «Ситуация для всех присутствующих становилась действительно тяжелой, нам было в достаточно грубой форме объяснено, конкретно французом, что это — приговор без обжалования и без возможности исправления; Чемберлен открыто демонстрировал свою усталость. мы простились и ушли. Чехословацкая республика в границах 1918 года перестала существовать»[117]. Примерно за два часа до возвращения чехословацкой делегации в Прагу, на рассвете 30 сентября поверенный в делах Германии в Чехословакии Андор Генцке[118] передал Крофте мюнхенские решения вместе с письмом, приглашавшим чехословацкого представителя принять участие в заседании международной комиссии, которое должно было начаться в тот же день в Берлине в пять вечера.
Бенеш, ознакомившийся с результатами мюнхенского совещания рано утром, отложил окончательное решение о принятии ультиматума до совещания с правительством и политическими лидерами, которые были созваны на половину одиннадцатого. Личный секретарь Бенеша Прокоп Дртина, встретившийся с ним еще до совещания, записал его слова: «Это — конец. Это вероломство, которое само себя накажет. Это невероятно. Они думают, что уберегли себя от войны или революции за наш счет. Ошибаются»[119].
Еще до заседания правительства в 9.30 утра Бенеш позвонил по телефону советскому полпреду Александровскому, прося его уточнить в свете мюнхенского ультиматума отношение СССР к двум альтернативам, перед выбором которых оказалась Чехословакия, т. е. «к дальнейшей борьбе или капитуляции». Бенеш «должен знать это как можно скорее, — говорилось в телеграмме Александровского, — и просит ответ к 6–7 часам вечера по пражскому времени, т. е. к 8–9 по московскому». Согласно официальной советской версии, эта телеграмма по техническим причинам оказалась в Москве только в 17 часов. А через 45 минут была получена вторая телеграмма от Александровского, в которой сообщалось, что Бенеш снимает свой вопрос, так как чехословацкое правительство приняло решение о капитуляции. Так что надобность в ответе советского правительства Праге отпала[120].
Действительно ли в казусе с телеграммами имели место технические, а не политические причины, можно лишь гадать. Можно также предположить, что, когда Бенеш обратился с запросом к Александровскому, президенту пока не были известны все жесткие временные условия, которые были поставлены перед пражским руководством, т. е. дать ответ до полудня.
На утреннем 30 сентября заседании правительства, обсуждавшем вопрос о мюнхенском ультиматуме, Бенеш заявил: «В том случае, если бы нам на помощь пришла одна Россия, началась бы война против России, а Англия бы выступила против нас»[121]. Перспектива ведения войны только при поддержке СССР была отвергнута. Участники обсуждения не пришли ни к какому выводу, не было никакого голосования. После подчас сумбурной дискуссии Бенеш заявил, что рекомендует принять мюнхенские условия. Незадолго до полудня присутствовавшие молча приняли его точку зрения. В половине первого Крофта заявил британскому, французскому и итальянскому посланникам, с нетерпением ожидавшим его: «От имени президента и правительства я заявляю, что мы подчиняемся решению, которое было принято в Мюнхене без нас и против нас». Обращаясь к англичанину и французу, он особо подчеркнул: «Я не хочу [никого] критиковать, но для нас это — катастрофа, которую мы не заслужили. Мы подчиняемся. Я не знаю, получат ли выгоды от этого принятого в Мюнхене решения ваши страны, но, определенно, не мы последние, после нас это случится и с другими»[122].
Бенеш на встрече с депутатами парламента подчеркнул: «Нас покинули и предали. Это трусливые люди… Они боятся войны и считают, что Чехословакия может быть ее причиной. Это было трудное решение — принять условия и спасти народ или вступить в борьбу и дать себя истребить. История рассудит, что было правильным… Состояние западных демократий безотрадное. На них нельзя положиться… Из страха перед коммунизмом французы и англичане пойдут с немцами». На этой встрече президент заявил о своей отставке в ближайшее время, но, когда это произойдет, пока не сказал[123].
Международная комиссия в Берлине по вопросу о новых границах Чехословакии начала работать 4 октября. Герман Геринг от имени Гитлера заявил Мастны: «Mit Benes werden wir nicht verhandeln» — «С Бенешем мы вести переговоры не будем»[124]. В Прагу ушло послание статс — секретаря Министерства иностранных дел Германии барона Эрнста фон Вайцзеккера: «Если Чехословакия вообще хочет иметь какую — либо надежду на приличный договор с Германией, президент Бенеш должен подать в отставку, поскольку Гитлер питает к нему личную неприязнь»[125].
Фюрер, действительно питавший личную ненависть к Бенешу, не мог допустить, чтобы он продолжал стоять во главе чрезвычайно ослабленной, но демократической ЧСР. В правительственных кругах Чехословакии ввиду безвыходности положения согласились с тем, что Бенешу следует подать в отставку. Генерал Крейчи писал впоследствии: «…Речь шла не о нашей инициативе. Это было рекомендовано английским и французским послами в Берлине»[126]. Президент написал прошение об отставке пополудни 5 октября.
Но это не помогло обсуждению вопроса о чехословацких границах в международной комиссии, поскольку, по словам Вайцзеккера, «решение об отставке господина президента пришло слишком поздно». Комиссия приняла крайне неблагоприятное для Чехословакии решение. Вечером 5 октября Бенеш заявил о своей отставке по радио. «Я не покидаю. корабль во время шторма. Верю., что в данный момент эта моя жертва политически необходима». На следующий день, 6 октября, он отбыл из Пражского Града на свою виллу Сезимово Усти уже как частное лицо[127]. 22 октября экс — президент улетел с пражского аэродрома Рузине вместе с женой и несколькими сопровождавшими их лицами в Женеву, а затем оттуда в Англию, которая приняла его весьма неприветливо. Вскоре Бенеш улетел в США, где как профессор до середины 1939 г. читал лекции в ряде американских университетов.
Подручными «умиротворителей агрессора» и союзниками нацистской Германии в деле раздела Чехословакии являлись Венгрия и Польша. Мысль о том, чтобы присоединить к Венгрии территории ЧСР, населенные венграми, не оставляла политиков этой страны в период вызревания мюнхенского кризиса. 20 сентября чехословацкий посланник в Будапеште Милош Кобр сообщал в МИД ЧСР: «Под влиянием последних событий — национальное движение на подъеме. Правительство все энергичнее проводит военные приготовления. Это свидетельствует о том, что правительство полно решимости всеми средствами содействовать тому, чтобы венгерский вопрос в Словакии был решен аналогично судетскому. Я не сомневаюсь, что тайно ведутся переговоры с Германией». В тот же день в дополнительном сообщении Кобр уведомлял, что венгерский премьер Бела Имреди встретился с английским послом в Будапеште, и просил Лондон, чтобы вопрос о венгерском меньшинстве в Словакии был решен аналогично судетскому. 21 сентября в Оберзальцберге венгерских политиков принял Гитлер. Они полностью солидаризировались с гитлеровской программой полной ликвидации чехословацкого государства либо путем прямой агрессии, либо путем реализации требования о праве на самоопределение для всех «нечешских» народностей, включая словаков. Гитлер, согласно сообщению Кобра в Прагу, обещал поддержать просителей в вопросе о праве на самоопределение для венгерского меньшинства в ЧСР[128].
22 сентября Кобр с тревогой сообщал: «Национальные страсти, как свидетельствуют вчерашние демонстрации, накалены до крайности. Проводятся масштабные военные приготовления в направлении словацких границ, организуются добровольческие формирования. У меня впечатление, что замышляется fait accompli[129] в Словакии и что на последних совещаниях в Берхтесгадене создан немецко — польско — венгерский фронт с целью отторжения польских и венгерских территорий [От Чехословакии. —