[391]. Моравек, как и Гоголак, апеллировал к идее «хунгаризма»: «Венгры более тысячи лет поддерживали идею свободного развития народов, живущих в Дунайском бассейне, веками защищали их процветание»[392]. По мнению публициста, чехословацкая пропаганда на протяжении 20 лет пыталась разрушить органичную идею «венгерско — словацко — русинского братства». Для этого пражскими идеологами была «изобретена чехословацкая нация», частью которой объявили словаков. Сущность решения Прагой русинского вопроса Моравек видел в следующем: чехословацкие власти наряду с декларацией лозунгов «славянского братства» склоняли восточнославянское население к принятию чуждой им русской или украинской идентичности[393].
Моравек назвал два основных аргумента чехословацкой пропаганды. Во — первых, идеологи чехословацкого государства в межвоенный период подчеркивали, что «в еще феодальной Венгрии вся власть принадлежала олигархам, которые относились бы к русинам и венграм как к крепостным и жестоко эксплуатировали бы их» в случае присоединения Фелви- дека к Венгрии. Другой «пропагандистский миф» (в трактовке Мораве- ка) гласил, что Венгрия никогда не признавала права на самоопределение народов, живущих на ее территории. В результате подобного рода пропаганды в общественном мнении большинства европейских стран закрепился образ Венгрии как «забытого реакционного острова»[394]. Автор статьи признавал, что в начале XX в. имели место проявления венгерского национализма (популярное выражение некоторых чиновников «говорите по — венгерски, если едите венгерский хлеб»), однако их масштаб был во много раз преувеличен чехословацкими учеными и публи- цистами[395]. Моравек подчеркивал необходимость «выбить почву из — под ног» антивенгерских пропагандистов. Для этого следовало провести справедливую аграрную реформу, решить иные острые социальные проблемы в Венгрии. Требовал решения и национальный вопрос. На взгляд публициста, венгерские власти должны были гарантировать всем народам право на свободное культурное и хозяйственное развитие. Работа государственного аппарата (прежде всего системы образования, прессы) должна была быть нацелена на взаимное сближение венгров, словаков и русинов[396].
Проблеме исторических судеб венгров Фелвидека была посвящена статья Яноша Олведи. Политика Праги трактовалась автором как «псевдодемократическая»: при формальном наличии всех демократических институтов правительственные мероприятия в социальной, хозяйственной, культурной, политической сферах были направлены на «реализацию единственной цели — поглощение венгерской национальности, ее медленное устранение»[397]. Основной метод данной политики, по мнению Олведи, заключался в «пролетаризации венгров Фелвидека, лишении их среднего класса и интеллектуальных лидеров»: «Пражская политика, направленная на венгерскую крестьянскую и рабочую общность, лишенную слоя интеллектуалов, могла легче достичь своей цели — ассимиляции венгров»[398]. Олведи сообщал о 103 тыс. венгров (преимущественно представителей интеллигенции и духовенства), которые покинули Фелвидек в первое десятилетие чехословацкой власти в результате ассимиляторской политики Праги[399].
Автор статьи считал, что на протяжении 1920–1930‑х гг. «из фрагментированного, почти атомизированного венгерского общества складывалась новая социальная единица»: «Из нижних слоев крестьянства, рабочих и потомков старого среднего класса начала формироваться новая интеллектуальная элита, которая постепенно восстанавливала нарушенный социальный баланс»[400]. В результате в Фелвидеке возникло «венгерское национальное сообщество, лишенное классового деле- ния»[401]. Социальная структура Фелвидека существенно отличалась от социальной структуры трианонской Венгрии, в которой классовые интересы отдельных групп населения играли первостепенную роль. По мнению Олведи, возвращение Фелвидека требовало от венгерских властных элит кропотливой работы по переустройству государства на принципах «национального единства» (устранение классовых противоречий для сплочения венгерской нации)[402].
Аналитическая статья Габора Дараша была посвящена истории русинского вопроса. Автор подчеркивал, что под властью Венгрии «русины сохранили свой древний родной язык намного лучше, чем в двадцатилетний период вавилонского смешения языков под чешской ок- купацией»[403]. По мнению Дараша, до Первой мировой войны массовой мадьяризации русинского населения не проводилось: большая часть населения не посещала школы и «была озабочена исключительно поиском средств к существованию»; русины, выучившие венгерский язык и получившие хорошее образование во внутренних районах Венгерского королевства, «сохраняли свои древние традиции» и в будущем могли стать лидерами «русинского возрождения»[404].
Мероприятия венгерских властей в начале XX в. (более активное использование венгерского языка в образовательной сфере, попытки замены кириллицы латинским алфавитом, судебные процессы против русинов, перешедших в православие и др.) Дараш рассматривал в качестве оправданных защитных мер от угрозы «российской агрессии». Он придерживался популярной в венгерской историографии того времени точки зрения, согласно которой русофильское движение в Подкарпатской Руси существовало исключительно за счет средств Санкт — Петер- бурга[405]. В исторических сочинениях того времени всячески преуменьшалось значение традиционных панславистских настроений русинской интеллигенции.
Значительная часть работы Дараша была посвящена анализу положения русинского населения в рамках чехословацкого государства. Автор представил стандартный набор претензий к официальной Праге. В частности, власти Чехословакии обвинялись в искусственной поддержке русофильских и украинофильских общественных движений, чехизации системы образования, нежелании предоставить Подкарпатской Руси обещанную автономию и изменить административные границы таким образом, чтобы все русины проживали в одной провинции (значительная часть русинского населения проживало в восточной части Слова- кии)[406]. Данные аргументы в межвоенный период активно использовали венгерские ревизионистские издания, а также венгерские дипломаты и общественные деятели из числа мадьяронской русинской диаспоры в Америке для доказательства нежелания Праги удовлетворить национально — культурные запросы русинского населения[407].
Таким образом, провластные интеллектуалы хортистской Венгрии позитивно оценивали факт подписания Мюнхенского соглашения, рассматривали этот международный документ в качестве правовой основы ревизии трианонских границ и «возвращения» к Венгрии Фелвидека и Подкарпатской Руси. Следует отметить, что официальная Прага своей политикой в отношении национальных меньшинств в межвоенный период сама готовила почву для ревизионистской пропаганды в Венгрии. Аналитические работы в издании «Венгерское обозрение» отличались определенной тенденциозностью. Их авторы при рассмотрении эволюции национальных общностей исторической Венгрии не уделяли должного внимания процессам мадьяризации, с разной интенсивностью проводившейся вплоть до окончания Первой мировой войны.
Прогнозы венгерских интеллектуалов о «взвешенной и гармоничной» национальной политике Венгрии после ревизии трианонских границ не оправдались. Национальная политика венгерских властей на «возвращенных» территориях в 1938–1944 гг. отличалась жесткостью, вопреки массированной пропаганде идеи «общей судьбы» народов Кар- пато-Дунайского бассейна была направлена на ассимиляцию представителей невенгерских национальностей[408].
МЮНХЕНСКИЙ СГОВОР 1938 г. КАК КАТАЛИЗАТОР НАСИЛЬСТВЕННОЙ УКРАИНИЗАЦИИ РУСИНОВ ЧЕХОСЛОВАКИИ. Кирилл Шевченко
Одним из существенных, но малоизвестных отечественному читателю аспектов Мюнхенского сговора являлось его разрушительное воздействие на самую западную историческую часть Русского мира — Подкарпатскую Русь, входившую в 1919–1939 гг. в состав Чехословакии. Доминировавшая в Подкарпатской Руси в течение всего межвоенного периода карпато — русская интеллигенция придерживалась триединой концепции русского народа, считая коренное восточнославянское население края — карпатских русинов — составной частью единого русского народа. Однако после Мюнхенского сговора, превратившего Чехословакию в бессильный придаток нацистского рейха, влияние Германии в Подкарпатской Руси резко возросло, выразившись, прежде всего, в активной поддержке украинского движения в подкарпатском регионе со стороны Берлина. Развязанная украинскими националистами под покровительством нацистской Германии кампания насильственной украинизации карпатских русинов, сопровождавшаяся массовыми репрессиями в отношении местной карпа- то — русской общественности и русофилов, стала одной из наиболее мрачных и трагических страниц в истории карпатских русинов. Мюнхенский сговор, таким образом, стал сокрушительным ударом не только по молодой чехословацкой государственности, но и по западным рубежам исторически сложившегося Русского мира, представленного Подкарпатской Русью, которая после Мюнхена исчезла с политической карты Европы.