.
Так обстояло дело с отношением к Мюнхенскому соглашению в лагере союзников по антигитлеровской коалиции. Наметились подвижки и в стане ее противника. В первую очередь это касалось Италии, вышедшей из войны после падения режима Бенито Муссолини летом 1943 г. Перемирие с Италией, подписанное 3 сентября 1943 г., предполагало решение в будущем всех политических, экономических и финансовых вопросов. Чехословацкое эмигрантское правительство поставило и вопрос об отказе Италией от Мюнхенского соглашения и решений Венского арбитража Германии и Италии от 2 ноября 1938 г. о передаче Венгрии территорий на юге и востоке Словакии и юго — западе Подкарпатской Руси. 26 сентября 1944 г. итальянский министр иностранных дел Карло Сфорца передал чехословацкому представителю при итальянском правительстве единогласное его решение считать «Мюнхенское соглашение от 29 сентября 1938 г. недействительным с самого начала». Признавались недействительными также решение Венского арбитража и все последовавшие акты, нанесшие вред «независимости и целостности Чехословацкой республики»[573].
Решение итальянского правительства, широко распропагандированное прессой, несомненно, стало известно и в Венгрии. С октября 1944 г. в Москве велись переговоры о заключении перемирия между СССР и Венгрией. В декабре на освобожденной венгерской территории в Дебрецене было создано временное правительство, которое приняло решение о выходе Венгрии из войны на стороне Германии и объявило ей войну. Активизировались переговоры о перемирии. Чехословакия, которая по праву считала себя жертвой венгерской агрессии, рассчитывала, что при его подготовке будут учтены все ее претензии к Венгрии[574]. 20 января 1945 г. направленная в Москву венгерская правительственная делегация подписала соглашение о перемирии с СССР, Англией и США. В нем объявлялись «несуществующими» решения Венского арбитража от 2 ноября 1938 г.[575]
Что касается Германии, то вопрос о ее отношении к Мюнхенскому соглашению решался уже много лет спустя после окончания войны. В Договоре о взаимных отношениях между ЧССР и ФРГ от 11 декабря 1973 г. констатировалось, что обе стороны рассматривают Мюнхенское соглашение как «несуществующее», «ничтожное» (в чешском тексте — nulitm, в немецком — nichtig). В договоре о добрососедстве и сотрудничестве между Чехословацкой Федеративной Республикой и ФРГ от 27 февраля 1992 г. стороны подтвердили, что они не имеют друг к другу территориальных претензий и «не будут предъявлять таких претензий и в будущем»[576]. Чешско — немецкая декларация, подписанная 21 января 1997 г. премьер — министром Чешской республики Вацлавом Клаусом и канцлером ФРГ Гельмутом Колем, признавала ответственность Германии за историческое развитие, приведшее к Мюнхенскому соглашению, и констатировала, что несправедливости, совершенные обеими сторонами, «останутся в прошлом» и что они «не будут отягощать свои отношения политическими и правовыми вопросами, проистекающими из прошлого»[577].
Приложения
КАК ПОЛЬША УЧАСТВОВАЛА В РАСЧЛЕНЕНИИ ЧЕХОСЛОВАКИИ В 1938 г. Геннадий Матвеев
1 сентября 2009 г., по случаю торжеств в Гданьске, связанных с 70-летием начала Второй мировой войны, президент Польши Лех Качиньский опубликовал на своем официальном сайте статью по поводу этого события, а также произнес две речи на полуострове Вестерплатте, с обстрела которого учебным броненосцем «Шлезвиг — Гольштейн» формально началась Вторая мировая война. В совокупности эти выступления можно рассматривать и как вариант польского взгляда на вопрос о виновниках окончательного краха версальской системы безопасности.
Хронологически первой в ряду президентских выступлений можно считать размещенную в Интернете статью «Примирение возможно только через правду». В ней ответственность за то, что война не была своевременно предотвращена, Качиньский возложил на «тоталитаризмы», а также на «западные демократии», которые, столкнувшись с дилеммой «бороться или договариваться», выбрали политику «умиротворения и приручения хищника», завершившуюся Мюнхеном. У «остальных государств, особенно тех, из Центральной Европы, расположенных между двумя могучими тоталитаризмами», выбор ограничивался двумя возможностями: «или вассализация, или защита собственной субъектности и идентичности». Польша, по словам Качиньского, первоначально склонялась ко второму варианту, обдумывала превентивную войну с Третьим рейхом, но, не поддержанная западными союзниками, выбрала собственный, третий путь, «решилась на политику равного удаления от обоих тоталитаризмов» в дополнение традиционных союзов с Британией и Францией.
После этих, достаточно традиционных для польской историографии констатаций, Л. Качиньский написал: «Но сохранять эту конструкцию было все труднее, когда тоталитаризм вступил в Австрию, в Судеты, в чешскую Прагу. Это тогда мы совершили ошибку Заользья»1. У читателя, не очень хорошо знакомого с хронологией событий последних полутора предвоенных лет, вполне могло сложиться впечатление, что некая «ошибка Заользья»2, суть которой президент не раскрыл, была совершена Польшей после того, как в результате агрессивных действий Германии Чехословакия перестала существовать, т. е. в марте 1939 г.
Не прояснило вопроса о времени «ошибки Заользья» и утреннее выступление Л. Качиньского перед представителями польского истеблишмента и общественности. В нем он, как бы полемизируя с неназванными оппонентами, заявил, что у Польши нет ни малейших поводов для покаяния в соучастии в развязывании мировой войны: «Это не Польша должна каяться. Для этого у нас нет никаких поводов. Повод есть у других. Повод есть у тех, кто к этой войне привел, кто этой войне поспособствовал»3.
Во второй половине дня, выступая перед 20 приехавшими на торжества главами правительств, среди которых были В. В. Путин и А. Меркель, Л. Качиньский вновь коснулся «ошибки Заользья», на этот раз более подробно. Как и в статье, он вновь обвинил Францию и Великобританию в политике «попустительства тоталитаризму», напомнил о польском плане превентивной войны, оправдал декларацию о ненападении между Польшей и Германией, заключенную в январе 1934 г. (по его словам, «в той ситуации это был необходимый пакт, его ни в коем случае нельзя сравнивать с пактом Риббентропа — Молотова, заключенным спустя шесть лет», который «не был только пактом о ненападении, это также был пакт о разделе влияния в значительной части Европы»), охарактеризовал Мюнхенское соглашение: «Политика уступок привела вначале к аншлюсу, затем к Мюнхену… Как верно сказал Уинстон Черчилль, между честью и позором был избран позор, но и так не удалось избежать войны».
И только после этого Л. Качиньский задался вопросом о роли Польши в то время. Сам он ответил на него так: «Мы не были в Мюнхене, но его следствием стало нарушение территориальной целостности Чехословакии. Нарушение территориальной целостности, которое всегда зло, было тогда, есть и сейчас. Участие Польши в расчленении, во всяком случае, в территориальном ограничении современной Чехословакии, было не только ошибкой, было грехом. И мы способны в Польше в этом грехе признаться и не искать оправдания. Не искать оправданий, даже если бы их можно было найти»4. Но при этом Л. Качиньский не стал просить у чехов прощения за этот, как он выразился, грех, за причиненное им зло. Как, впрочем, не попросил у них извинений и за оказанную Польшей помощь Венгрии в отторжении юго — восточных районов Словакии в октябре — ноябре 1938 г.5
Если исходить из сказанного польским президентом 1 сентября 2009 г. об «ошибке Заользья», то вполне может создаться впечатление, что речь идет о спонтанных, спровоцированных Мюнхеном, действиях польского руководства осенью 1938 г., следствием которых стало принуждение Польшей Чехословакии к передаче ей спорной части Тешинской Силезии. Что касается следствий, то о них хорошо известно с начала октября 1938 г., когда польские войска начали оккупацию Заользья. А вот с утверждением о спонтанности польских действий во время Мюнхенского кризиса согласиться невозможно.
Для этого достаточно ознакомиться лишь с некоторыми документами II отдела Главного штаба Войска Польского, занимавшегося вопросами разведки и контрразведки, а также диверсионной деятельностью за рубежом. Из них неопровержимо следует, что подготовка Польшей тайной операции по расчленению Чехословакии началась задолго до сентября 1938 г., еще в 1935 г. А необходимые условия для ее практической подготовки, по признанию сотрудников польских спецслужб, были созданы польско — германской Декларацией о ненападении, подписанной 26 января 1934 г.
Вовсе не спонтанно, реагируя на Мюнхен, действовала Варшава в сентябре 1938 г. Польские диверсионные группы по приказу Варшавы начали террористическую операцию в чешской части Тешинской Силезии тогда, когда Чемберлен и Даладье еще не паковали чемоданы для поездки в Мюнхен. Целью операции была дестабилизация суверенного государства, члена Лиги Наций как и Польша, как и Польша, близкого союзника Франции, государства, с которым вопрос о принадлежности Заользья был урегулирован еще в 1925 г. Показательно и то, что одновременно Варшава вступила в переговоры с Берлином относительно разграничения их будущих территориальных приобретений в ЧСР, в частности в Богумине.
Ниже публикуются два документа из т. н. трофейного фонда Российского государственного военного архива (РГВА). Они попали в поле моего зрения в начале 1990‑х гг., когда Особый архив СССР, переименованный в Центр хранения историко — документальных коллекций (ЦХИДК), открыл исследователям доступ к своим фондам. В их числе были и материалы II отдела Генерального/Главного штаба Войска Польского за 1920–1930‑е гг. Естественно, мое внимание привлекла обширнейшая документация двух спецопераций, проведенных отделением № 2 (специализировалось на