Заметка слишком опережала события. В редакцию многотиражки посыпались письма, требующие опровержения. Пацуковский объяснялся в райкоме партии. Оказалось, что он был здесь ни при чем. Взялись за Аркадия. На бюро он клялся, что лишь сопровождал спецкора многотиражки по стройучастку и показал ему весь «задел» жилплощади. А когда, дескать, тот задал ему вопрос, когда же въедут сюда жильцы, он-де ответил, что хотелось бы сдать к Первому мая.
— «Хотелось бы», а корреспондент написал, что «уже», — объяснялся Аркадий.
Его оставили без взыскания, но через номер в «Гидростроителе» появилась суровая заметка насчет «очковтирателей», и было названо имя Синицына.
Этот прискорбный случай сильно уронил Аркадия в глазах комсомольцев. Ясно было, что вновь избранным ему не бывать. Да и секретарь правобережной партийной организации инженер Высоцкий, когда ребята пришли к нему посоветоваться по этому случаю, сказал, что, пожалуй, они правы: товарищ уронил себя.
И мнение комсомольцев и мнение Высоцкого сильно склонялось в сторону Ивана Упорова, одного из лучших бульдозеристов на всем строительстве и отличного комсомольца.
12
Политотдел созывал молодежное собрание обоих берегов стройки.
Оно состоялось на левом берегу Волги, в белом каменном доме — районном Доме культуры, или, попросту, в «эрдека», как привыкли называть староскольцы.
Было воскресенье. Собрание вот-вот должно было начаться. Большой зал гулко шумел.
Вот один за другим, уступая друг другу путь, щурясь от яркого света рампы и немножко смущаясь, хотя уж все были люди обстрелянные, размещаются в два ряда за красным длинным столом начальник политотдела, он же председатель собрания, Журков; его помощник по комсомолу Александр Козлов; начальник строительства Рощин; главный инженер Андриевский. Этого еще почти совсем не знали комсомольцы и потому с любопытством рассматривали его. У Андриевского было сухое, бритое, брюзгливо усталое лицо.
Время от времени он говорил что-то на ухо Рощину, и тот величественно кивал головою, глядя в зрительный зал.
Рядом с Рощиным сидели председатель райисполкома Бороздин в пиджачке поверх косоворотки и главный заместитель Рощина — Кусищев, ведавший флотом строительства и всеми нерудными материалами, надменно прищурый и громоздкий.
Далее заняли места комсомольцы: Василий Орлов, машинист комсомольского молодежного экскаватора, и рядом с ним его сменщик, задушевный друг Семен Титов; затем сидела четверка девушек: Буся Цвет, диспетчер автотранспорта, Нина Тайминская, Лора Кныш и, наконец, Инна Кареева, инженер отдела главного энергетика.
Рядом с девушками, на самом конце стола, и, по-видимому, смущенный этим своим соседством, красный, сидел Ваня Упоров — «Иван Иванович», как сначала шутя, а потом и всерьез привыкли называть его комсомольцы за его строгость и трудовую неуклонность.
Александр Козлов, сумрачный, черноволосый, носатый и коротко остриженный юноша с большими печальными глазами, поднялся и слегка звякнул колокольчиком.
Стало тихо.
— Товарищи! — сказал он. — Есть предложение: включить в состав президиума присутствующего среди нас нашего гостя, академика историка Дмитрия Павловича Лебедева.
В ответ веселый, долго не утихающий плеск ладоней. Молодые, румяные, загорелые лица обернулись в сторону ученого.
Делать было нечего, и, покачивая укоризненно головой, Лебедев стал неловко выбираться из рядов.
Пробираясь меж стульев, он тревожно смотрел, где расположена лесенка, по которой надлежало всходить на эстраду.
Когда отзвучали затянувшиеся рукоплескания и растроганный, смущенный Дмитрий Павлович уселся между Журковым и Рощиным, начальник политотдела повел рукою в сторону академика и громко сказал в зал:
— Комсомолец-переросток. Вроде меня!..
И забавно взметнул раздвоенными у висков седыми бровями, напыжась, откинулся и устрашающе выкатил глаза.
И от этой его нехитрой, дружеской шутки, вызвавшей среди молодежи легкий взрыв хорошего, дружелюбного смеха, Лебедев почувствовал себя сразу «своим», не гостем для почета, а именно своим, участником, работником этого совещания.
Первое слово для доклада Журков предоставил начальнику строительства Леониду Ивановичу Рощину.
Тот поднялся и, отодвинув кресло, направился крупным, упругим шагом к затянутой в кумач трибуне.
Рощин, прежде чем заговорить, постоял молча, затем провел ладонью по стриженым кудрям и начал.
Голос у него был как труба. Но в этом бархатном, благозвучном и просторном басе слышалось не только добродушное гудение, но сильно давало себя знать и волевое, начальственное. Уже многие из инженерного и управленческого состава успели узнать, что этот голосина умеет пронять до костей и самым легоньким окриком.
Когда Рощин вел собрания, даже самые бурные, он никогда не прибегал к колокольчику.
Сперва начальник строительства намеревался как будто говорить по написанному. Но вдруг передумал, дотянулся рукою до края стола, положил рукопись доклада и добродушно сказал:
— Ладно. Буду без шпаргалки. Люди свои... А что не так — поправите!..
Начал Рощин сурово, деловито и просто.
— Товарищи! — сказал он. — Цель сегодняшнего нашего собрания-совещания одна: обсудить итоги производственно-хозяйственной деятельности и на основании этих итогов наметить неотложные мероприятия по выполнению годового плана.
Что являлось главной задачей этого года? Главной задачей этого года являлось создание собственной производственной базы, которая бы обеспечила нам начало работ по основным, — докладчик подчеркнул это слово, — гидротехническим сооружениям.
Производственная база, товарищи, вы знаете, — это прежде всего жилище, многие десятки тысяч квадратных метров жилья.
Далее, это... — продолжал докладчик и тут же с внушительной расстановкой пригибал пальцы, отчего за каждым это как бы воочию становилась видна бесконечность перечня, вся необозримость объема предстоящих работ, — далее, товарищи, и одновременно, это сотни километров шоссейных и железных дорог. Без дорог мы на первых порах задохнемся, несмотря на то, что в месяцы навигации в нашем распоряжении природой созданная, великая дорога — Волга... Производственная база — это и несколько огромных промышленных предприятий. Это ремонтно-механические заводы. Это автобазы... Складские помещения. Деревообделочные комбинаты — «доки»... Это бетонные заводы... Котлован под здание электростанции. Намыв исполинской перемычки для защиты котлована... Забивка стального шпунта, десятков тысяч тонн: Это развертывание взрывных работ и заготовка нерудных материалов. И... словом, многое, многое другое!..
Надо только работать, работать по-большевистски!
Однако план капитальных работ в первом квартале у нас был сорван...
Рощин остановился на миг. Отер платком выпуклый лоб. Отпил глоток воды.
В зале стояла тишина.
Начальник строительства, хмурясь и сопя, обвел глазами притихнувшие ряды молодых строителей и затем продолжал:
— Только план апреля благодаря широко развернувшемуся социалистическому соревнованию был перевыполнен. Но мы не закрепили успеха. И в мае у нас опять плохо, товарищи!..
Далее он сказал о «невводе» жилищных объектов в эксплуатацию, о «незавершёнке», о чудовищных перерасходах, о больших убытках от простоя рабочей силы и экскаваторов, о варварском отношении к механизмам, о расточительстве в расходовании материалов, о «беспутном» — он так и выразился — складировании.
— Так строить нельзя! — раздельно, веско, рокочущим своим басом произнес начальник строительства и слегка пристукнул большой, пухлой рукой о край трибуны.
Вода в графине колыхнулась, и по алой скатерти стола долго ходили круговые и спиральные отсветы.
Сказал товарищ Рощин неласковое слово и о работе так называемых подрядных организаций. Досталось и «Центромонтажу», и «Стальмонтажу», и «Электромонтажу», и целому ряду крупнейших заводов-поставщиков.
Он потряс зажатой в руке толстой пачкой телеграмм, вопивших об ускорении поставок. С горечью и с тревогой сказал о том, что топчется на месте прокладка через горы линии электропередачи — ЛЭП, жизненно необходимой для питания всей стройки электроэнергией. И, напоминая о том, что комсомол строительства объявил ее комсомольским объектом, воскликнул:
— А где ж были комсомольцы, чтобы помочь расшить это узкое место?!
Должно быть, оратору понравился этот патетический, неожиданный для собрания попрек, и он в дальнейшем еще раза два прибегнул к нему.
Однако он не преминул тут же сделать оговорку.
— Товарищи! — переходя на отеческую задушевность, сказал Рощин. — Пусть не поймут меня так, что это урок! Нет, это призыв! Среди комсомольцев, среди молодых строителей и правого и левого берегов немало уже и таких имен, о которых гремит трудовая слава по всему Советскому Союзу...
И он перечислил многих комсомольцев.
— Да и не в обычае ваших отцов, не в обычае старшего поколения, коммунистов, сваливать свою вину, упущения, недосмотры, неразворотливость на кого бы то ни было. Мы не любители подобных раскладок. Вы знаете, — размеренно, четко, так, что собрание насторожилось, произнес он, — вы знаете, что я всегда ищу конкретного виновника недочетов и упущений. Но, к сожалению, нередко бывает так, что в первую очередь я доискиваюсь... — Тут он помолчал. — Докапываюсь до Леонида Ивановича Рощина... Поверьте, что и сегодня это, по существу, так, и не иначе!..
Смех. Аплодисменты. Ребята и девушки весело переглядывались.
И, чувствуя, что сейчас вот этим именно своим самокритическим признанием он вошел в сердца молодежи, Рощин возвысил свой голос и загремел:
— Утройте ваши трудовые усилия! Будьте застрельщиками могучего социалистического соревнования! Наращивайте разгон! Выше деятельность и зоркость контрольно-комсомольских постов! Может случиться, что какой-нибудь чинуша, бюрократ будет ставить вам палки в колеса, высокомерно фыркать на вас, не бойтесь: поможем!..