И Лебедев коротко рассказал им, как раскопки советских археологов начисто ниспровергли так называемую готскую теорию фашистских археологов.
— А ведь во время оккупации Крыма фашистская пропаганда изо дня в день орала по радио и в печати о германских племенах на Северном Черноморье и в Крыму. И все это оказалось кучею лжи: пропагандой «геополитиков» господина Геббельса, не больше!.. А кто же, кто же на самом-то деле был издревле, еще за столетия до нашей эры коренным обладателем, аборигеном и Крыма и Черноморья?! — горячо выкрикнул академик, взмахивая своей суковатой толстой тростью, и внезапно остановился.
Остановились и спутники и молча смотрели на него.
— Мы! — с глубокой убежденностью ответил он сам на свой вопрос. — То есть древние предки наши, населявшие северные берега Черноморья! Ведь об этом же сами греческие историки свидетельствуют. И древние. И средневековья. Геродот. Арриан. Лев Диакон... Нуте-с? — почти заорал он, оборачиваясь к Василию.
Орлов стоял потупясь, и не то лукавая, не то угрюмая усмешка скривила ему губы.
— Учтем, профессор! — ответил он словами, в которых так и сквозила неприязнь.
Всем стало не по себе от его выходки.
И только одной Нине Тайминской было до конца ясно, словно бы она смотрела в распахнутое сердце Василия, отчего он так неладно и грубо повел себя с Лебедевым едва ли не с первой встречи.
Это была ревность.
Нина Тайминская и Василий Орлов любили друг друга. Их тоже считали женихом и невестой. Но это была чета совсем иная, чем Ваня Упоров и Леночка Шагина. У этих за все время их сдружения, пожалуй, никогда и самой пустячной размолвки не бывало. А у Нины и Василия редкая встреча обходилась без размолвки, грозившей перейти в окончательную ссору, в разрыв.
Странная, какая-то необычная была эта орловская ревность! А впрочем, он и сам впервые так ревновал.
Что греха таить! До встречи с Ниной и Василий Орлов смотрел на любовь с житейской упрощенностью.
Нину Тайминскую он заметил и попытался обнять в первую же их встречу на котловане. Отпор был таков, что Вася Орлов долгонько потирал покрасневшее ухо на глазах у своего помощника и дружка Семена Титова.
Оба смеялись.
— А знаешь, Семен, — своим простоватым говорком, по-уральски усекая слова, признался тогда же Орлов, — не надо было трогать ее: я ведь с первого взгляда, как поднялась она к нам на экскаватор, увидал: от этой добру не быть! А знаешь, рука как-то сама потянулась... Ну что ж! Отныне придется руки по швам.
Так вскоре оно и стало. И вот однажды один из водителей, парень здоровенный и не из робких, как-то подмигнул ему на пробегавшую вдоль котлована Нину Тайминскую и сказал:
— А хороша девка, этот электрик наш, Нинка!.. Подставочки что надо!..
Но взглядом в упор Василий Орлов тотчас же заставил его замолчать.
— Ну, вот так-то... — многозначительно произнес он.
И с тех пор Нина окружена была в котловане особым уважением. А над Орловым стороною шутили: «Ну, попал наш Васенька Орлов на прикол — видать, не сорвется!..»
А у него и срываться давно уже не было охоты. И впервые вместе с любовью пришла ревность.
Не ревновал он ее к тому, к чему обычно ревнуют. Вот в клубе Лощиногорска после какого-либо доклада или лекций, как всегда, танцы и, как всегда, до утра. Первый круг Орлов по заведенному у них обычаю пройдется с Ниной. А потом в читальне уткнется в шахматы, и уж не вытянет она его никак из-за шахматной доски. Первое время Нина сердилась. Несколько раз, когда он играл со своими, она похищала у него с шахматной доски какую-нибудь фигуру «в залог» и возвращала лишь в обмен на новый танец с ним. Он подчинялся. Но она видела, что он страдает от этой помехи в своей любимой игре, как страдал бы, конечно, всякий шахматист, ей стало жалко его, и она оставила его в покое. И Василий ничуть не ревновал, когда, оставляя его за шахматами, она почти без отдыха кружилась и ходила в танце то с тем, то с другим. А уж тут ли, кажется, не приревновать! Напротив, он даже сам иногда подводил к ней либо Семена Титова, либо кого-нибудь другого из товарищей с такой шутливой аттестацией: «Вот тебе, Нина, прославленный король вальсов. А я, уральский медведь, какой я танцор? Я уж вот по-стариковски, в шахматы!..»
Так оно и повелось.
Но зато горе было любому увлекательному лектору, о чем бы он ни читал — о расщеплении атома или о международном положении, — если только Ниночка Тайминская слишком горячо хлопала ему или по дороге домой, в итээровский городок, начинала хвалить лекцию. Дух противоречия немедленно овладевал Орловым, тут вдруг оказывалось, что лекция «так себе», а если Нина все-таки продолжала хвалить, то даже и «идиотская лекция»!
Дело кончалось ссорой.
Так было и сейчас, и Нина Тайминская видела это. Не только она одна. Леночка тоже испытывала горечь и недоумение. И она, как все в котловане, привыкла уважать Орлова, и не только как знатного экскаваторщика, а и как человека. Он мужественный и прямодушный. Никогда не ожидала Лена, что Василий будет груб с человеком куда постарше его, со знаменитым ученым и, наконец, с гостем!..
Она шла, не подымая глаз.
Что же касается Дементия Зверева, то он готов был отколотить Ваську.
Однако ему же удачным поворотом разговора удалось несколько сгладить тяжелое впечатление.
— Вот вы, Дмитрий Павлович, говорили про Ахиллеса. Я много занимаюсь русскими пословицами. Здесь в литературном кружке нашем я даже такое задание дал ребятам: записывать все пословицы и поговорки, какие они услышат на ГЭС...
— Да-да?.. — приготовился слушать Лебедев.
— Но вот я вычитал в одном историческом романе такую пословицу: «Телом хил, зато душою Ахилл!» — это князь говорит. И, признаться, засомневался: могла ли в тринадцатом веке на Руси бытовать такая пословица?
Дмитрий Павлович подумал.
— Да, безусловно могла, — уверенно отвечал он. — Как же? И в более древних памятниках русских Гомер прямо упоминается...
— Дементий Васильевич! — несмело обратилась к корреспонденту Леночка Шагина. — Я вот знаю пословицы о дружбе, о товариществе, а... приведите из пословиц что-нибудь... о смерти... — почти шепотом договорила она.
Зверев лукаво на нее покосился.
— Что это такое с тобой, Аленушка? — добродушным напускным баском проворчал он. — Да ты, случайно, не обмолвилась? Тебе — и вдруг о смерти?!
Она промолчала, наклонив голову. И опять спасительная тень ее широкополой соломенной шляпы закрыла ей лицо.
И тогда прозвучал ясный голос Нины Тайминской:
— О любви!
— О! — отозвался Зверев. — Вот это, девушки, другое дело! Что ж, чудеснейшие есть о любви... Сейчас... Ну, вот: «Любовь не пожар, а загорится — не потушишь!»
17
Они уже огибали лбище по выбитой в нем каменной дороге. Со стороны реки, над кручей, дорога была ограждена побеленными стояками. Волга лежала внизу, под обрывом. Сквозь запах бензина прорывалась могучая свежесть воды.
У кромки берега, готовый к отходу, сдержанно клокотал голубой катер.
В катере было человек до десяти.
Отняли сходни. Часто захлопал мотор. Стало не слышно друг друга. Заулыбались. Кричат на ухо один другому, в брызгах, в грохоте делают вид, что слышат.
На лихом, с креном, развороте всех потащило к одному борту. Хохочут. Хватаются за скамьи, за рукав соседа. Почти все — молодежь. Кто-то из девушек уже запевает бодрую, сильную песню, стараясь перекричать рокот мотора. Волга вровень с глазами. Мельчайший водяной бус ложится на лицо. Как хорошо вдыхать эту свежесть!
Разворачиваясь, катер прошел мимо каменной насыпной гряды банкета. Банкет еще далеко не завершен. Пока это еще только гряда угластого крупного камня, выступившая из воды.
— Четыреста десять метров длины! — крикнул кто-то из инженеров в самое ухо академику. — Сорок тысяч кубов камня свалено!
Лебедев расслышал и, улыбаясь, кивнул головой.
Эти люди смотрели на Волгу так, словно они ее создали и вот показывают приезжему.
Тех, кто сидел на боковых скамьях, стало сильно обдавать водяной пылью. Тайминскую заботливо пересадили на корму. Орлов накинул ей на плечи свое серое пальто, чтобы защитить от брызг.
Она отстраняла пальто, что-то сердито говорила ему, но он смеялся, показывая на уши. Притворялся, что не слышит.
Вот совсем близко видна гряда банкета. Кое-где над проступавшим сквозь воду каменным гребнем обозначился перекат. Вода над грядою и кипела, и вспучивалась большими гладкими нашлепками, и сильно убыстряла свой бег.
Катер взял сперва направление на большой песчаный остров, а затем повернул влево — в необъятный простор реки.
Сияние прибрежных песков. Сверкание воды. И на блистающем и величественном просторе раскиданы баржи, шаланды, моторки, катера, изредка пароходы и длиннейшие, словно влекомые Волгой плоты...
Быстроходный катер словно бы вот-вот готов вырваться в воздух. Носом своим он разваливает сверкающую на солнце, таинственно-зеленоватую воду, и она как бы стоит справа и слева двумя недвижно-гладкими буграми. А на этих гладких скатах недвижными полосами лежат отсветы солнца.
Сверху — целое бурево водяных искр.
Волга все шире и пленительнее раздавалась перед глазами.
Вокруг стоял рев моторов, хлопанье различных частот. Казалось, на Волге супроти́в гор тесно от пароходов, от барок, обычных и нефтеналивных, от катеров и моторок.
Подавая трубные остерегающие гудки, прошел мимо белый огромный красавец теплоход. Развело гладкий, пологий колышень, долго не затихавший, докатившийся до самых берегов.
Катер мягко подкинуло. От свежести распыляемой воды обостреннее стали все запахи. И когда проплывали мимо частой рощи дикого тополя с обнаженными корнями на круто подмытой песчаной кайме, то явственно опахнуло отрадным запахом тополевых листочков.
На повороте к Староскольску Волга вдруг еще раздалась — словно свету прибавилось!