Прощаясь с академиком, Степа еще раз попросил у него извинения:
— Конечно, тут я виноват: помешал! А работа ваша, служба — государственная, что говорить! Неужто я не понимаю?! А только сами знаете, какие тут великие дела творим: не для всякого глаза!.. А народ тут всякий ходит... у-у! — Он многозначительно поднял указательный палец. — Да чего далеко брать, вот намедни уж как надо было остановить, порасспросить одного гражданинчика!.. Прямо-таки сердце кинулось за ним вслед! Но уж упустил, позамешкался, да и видите инвалидство мое!.. — Он показал на хромую ногу. — Ну да не ровен час: еще насыкнусь на него. А тогда уж: позвольте, скажу, гражданин, вашим документиком поинтересоваться! А как же?!
Они расстались.
Еще раз оглянувшись на него с берега, академик подумал с горечью: «Чудесный человек. Чистый. Искренний. Но как же этот человек взвинчен призывами к бдительности!..».
Он покачал головой.
19
Еще рано, и прозрачность воздуха была такая, что островерхие крыши староскольских теремов с шестами радиомачт казались врезанными в зеленое полукружие гор, и никак не верилось, что эти близкие, такие объемные горы — они за Воложкой, за островами, да еще и за Волгой.
Староскольск!.. «Старопыльском» прозвали тебя некогда остряки и насмешники в глухие дореволюционные годы. Даже и коренная-то Волга здесь далеко отпрянула от тебя, и стоишь ты над жалкой какой-то протокою, над Воложкой.
В половодье, правда, все как есть суда приваливают к твоему песчаному берегу, ибо любой осадки пароход или теплоход пройдет здесь в половодье, да и, пожалуй, до середины июня.
Но вот река входит в межень, и тогда, особенно в засушливое лето, даже обычная рыбацкая лодчонка скребет по дну.
Ребятишки, засучив штаны по колено, легко перебираются на остров.
Кумысолечебница «господина» такого-то, да мыловаренный завод, да женская прогимназия, а вообще же, как писалось о Староскольске в путеводителях по Волге, «захудалый городок, занимающийся между прочим отпуском хлеба в незначительных размерах».
Городок двухъярусных бревенчатых теремов, поголубевших от ветхости; городок белых и сизых турманов, хлопающих и сверкающих крылами на солнце; городок тополевых садиков возле дома; городок обширных пустырей и огородов, еженедельного базара и коровьих и овечьих стад, лениво влачащихся вечерами с пастбищ в багровой пыли заката...
И вот на широких улицах Староскольска порою тесно бывает от легковых машин. Здесь пешеходу приходится куда осторожней посматривать, чем на улицах самой Москвы, ибо здесь никакой красный свет, никакой свисток не остерегают его.
На улицах Староскольска высятся столбы электролиний и связи разного назначения, высятся где в два, а где и в три ряда.
Время от времени тяжко прокосолапит трактор, бульдозер, грейдер или подъемный кран на гусеничном ходу.
И странно видеть, как вершина склоненной стрелы его движется на одном уровне с декоративными балкончиками двухъярусных староскольких теремов, изукрашенных деревянными кружевами и солнцами.
В будни до глубокой ночи не затихает движение и шум моторов. Фары встречных машин то и дело слепят глаза. Приходится низко надвигать шляпу или козырьком приставлять ладонь ко лбу.
Однако в это раннее воскресное утро еще не слыхать было ни грохота, ни хлопков. И машины и люди отдыхали. Староскольск воскресный только-только потягивался. Сохранившаяся кое-где возле самых дворов кудрявая извечная травка деревень и проселков усиливала впечатление тихого захолустья.
А посередке улиц песок, песок и песок, телеге по ступицу!
Кто-то поднял вдруг в воздух стаю белых голубей...
И таким явственным предстал мысленному взору историка облик старого, догэсовского города!..
Внезапно ученый глянул вниз перед собой — на белый, остывший за ночь и улегшийся пухлый песок улицы: куда достигал взгляд и во всю ширь улицы лежала резко отпечатанная поверх песка, а местами глубоко вдавленная в него причудливая сеть, некий диковинный узор, еще ничем не поврежденный, самого разного рисунка и ширины клеточек и елочек.
Но уже в следующий миг стало понятно, что это сплошные, друг друга перекрывающие отпечатки автомобильных покрышек легковых и тяжелых машин вместе со следами гусениц тракторов и бульдозеров, проходивших здесь ночью.
Да, здесь уж напрасно было бы искать след конского копыта!
И Лебедев понял, что сейчас, на этой развернутой перед ним «хартии», он читает безмолвный, немой отчет, как бы запись самой матери-земли о только что попиравшем ее потоке могучих машин.
20
В это воскресное утро на углу у водоразборной колонки сошлись несколько домохозяек с ведрами. Заметно было, что ни одна из них домой особенно не торопится: они охотно уступали очередь друг дружке.
Староскольскую колонку шутя называли «бабклубом». Здесь можно было узнать все новости дня. А сегодня, в праздник, тем более.
«Да, вот издревле женщины любят собираться у колодцев!» — подумал историк. Он сидел на лавочке у ворот, возле входа в парикмахерскую. Она помещалась в погребке полукаменного дома, вход в нее был, как в бомбоубежище, и почему-то с угла.
Очевидно, здесь в старые времена была придомовая лавка: дом похож был на купеческий.
В отсыревшем подвале парикмахерской большая очередь. Было тесно и душно, несмотря на широко распахнутую на улицу дверь.
Академик постоял, подумал и затем, слегка приподняв шляпу, спросил:
— Простите, кто последний?
Сперва недолгое молчание, а потом чей-то язвительный голос:
— Последних нынче нет, гражданин, а крайний я буду.
Поблагодарив и заняв очередь, Лебедев решил дожидаться на улице.
Водоразборная колонка была почти рядом, на скресте улиц, и Дмитрию Павловичу хорошо была слышна сбивчивая и шумная беседа женщин, сопровождаемая смехом и плеском воды из переполнившихся ведер.
Две старушки, встретясь, остановились как раз против ворот и, обрадовавшись друг дружке, тоже беседовали с наслаждением. По-видимому, это были подруги детства, судя по тому, что они по старинному обычаю деревни называли одна другую «дева».
— Ты чего же это, дева, ровно бы в церкви-то и не была сегодня? — спросила одна.
Другая виновато улыбнулась. Примахнула рукой. Глаза ее заслезились.
— Ох, не была, девонька, ох, не была, грешница! — повинилась она. А потом понизила голос, придвинулась к подружке своей и таинственно объяснила, с преткновениями выговаривая непривычное слово: — Матч сегодня! Футбольный, слышь, матч! На наших сызранские будут наступать!..
Подруга ее торопила:
— Ну, мачт... А тебе-то что?
— А у наших-то, у староскольских, вратарем-то ведь внучек мне будет, Хряпкин Колька, сыну-то моему сын!.. Во-от!.. Как же я не погляжу? Сама посуди!.. Ну, уж как-нибудь, ин отмолю... Что делать!.. Он мне, Коля-то, билет дал на футбол сегодняшний. «Да все равно, говорит, бабушка, хоть ты и с билетом, а пораньше приходи: займи место. А то настоишься». И верно: в прошлый-то раз пошла поглядеть, да без билета, — ноженьки отекли, обедню легче выстоять!.. Уж столько народу сперлось, уж столько: клетки грудные ломились!..
...Вот пожилая женщина рассказывает о семейных обидах, которые претерпела одна из ее соседок:
— Ей и мы говорили, бывало: «Учись, Маша, пока молодая да детишки за подол не держат!» — «Мне и так хорошо. У меня муж много зарабатывает!» Ну и что же в результате? Он выучился еще дальше, инженером стал, а она так и осталась у подножия культуры!.. Ну, он ее и бросил!..
— Ну, этаких негодяев я бы своей рукой расстреливала! — молвила рослая, дебелая красавица с прямым пробором черных гладких волос. Она сердито ополоснула ведро и наклонилась возле крана.
— А ты, моя милая, слушай, не перебивай! — назидательно возразила дебелой красавице та, что рассказывала. — Вот ей кто-то и говорит: а ты сходи-ка, дескать, на прием к начальнику политотдела, в Гидрострой, к товарищу Журкову, пожалуйся...
— Артемий его звать... Федорович!.. — вставила все та же красивая полная хозяйка.
— А ты знаешь, что ли, его? — спросила ее рассказчица.
— Ну, ну, рассказывай! — ответила она, и при этом лукаво-умудренная усмешка застыла на ее румяном лице.
— А что тут и рассказывать?.. Привела она муженька своего в этот самый политотдел, к Журкову... Затворился он с ним, с мужем-то ейным, в кабинете, никак с целый час пропекал его да с боку на бок переворачивал!.. Уж что он там ему говорил, каким таким словом до его совести дошел, не знаю... чего не знаю, так уж выдумывать не стану!.. А только вышел этот самый Фектист, муж-то, из кабинета, ну, скажи, как рак вареный, весь краснехонек!.. Этак кепкой себя обмахивает, а на нее, на жену-то, и не взглянет. Только: «Пойдем, говорит, Маша, к себе домой!..»
— Ну?.. — сразу с нескольких уст сорвался один и тот же вопрос. — Да неужели направил на путь?
Рассказчица вскинула голову, побожилась.
— Прямо как молодые зажили!.. Не верите — у самое спросите.
Народ, проходивший мимо Лебедева, был празднично, ярко разодет. Из веселых перемолвок и перекличек можно было понять, что все, кто шел в сторону увала, опоясывающего Староскольск, спешили на футбольную встречу. Заторопилась и старушка, бабушка вратаря.
Медленно приближались двое. Когда Лебедев опознал их, то было уже поздно избегнуть встречи.
Один из них был до крайности рыжий, тощий вихляй, с лицом в густых огненных веснушках. На нем было огромное импортное кепи. На сгибе локтя он так же, как спутник его, нес легкий пыльник. И только странным казался для его «фешенебельного» вида косой ряд зубов — не золотых, а из нержавеющей стали. Другой — тучно-расплывшийся, громоздкий, в брюках «гольф», заправленных под чулки, в голубой шелковой «бобочке».
Лицо острое, как сошник. Прищурые, хваткие глаза под белыми ресницами...
Говорили они меж собой чрезвычайно громко, словно были на сцене. Говор кичливо-изысканный, «старомосковский»: полное изничтожение «ся» и «сю» — «боюсА», «боюс», «иди сУда», — и, напротив, — жеманно-мягкий, противоестественный выговор в таких словах, как «сожжЕте», «жЮжжЯл», «дрожжЯл», «сожжЕТт».