А впереди огненными гроздьями уже сверкали и переливались огни Лощиногорска. Заревом в небе означился котлован. Волга билась во тьме о берег тяжелой волной.
Лебедев провожал Нину до городка ИТР, в самом дальнем отроге лощины. Девушка сперва решительно воспротивилась:
— Ну что еще за нежности! Вы так устали! Но его уже предупредили, что ночью ходить небезопасно: в Лощиногорске в то время было заведено ночью ходить втроем, вчетвером.
— Ведь меня и ночами вызывают на котлован, когда какая-нибудь авария в электропитании, — выставила она довод. Она утаила лишь, что за ней всегда в этих случаях приезжал кто-нибудь из ребят, если не мог приехать Орлов.
Но академик был непреклонен.
— Пошли! — сказал он, беря ее под руку.
Ее удивило, что он идет справа, а не слева.
— А это, чтобы правая рука была свободнее, — объяснил он.
— Зачем?
Он промолчал.
— Неужели вы собираетесь драться? А если нападут двое?
Он рассмеялся.
— С полуторами я справлюсь.
— А!..
— А с половинкой уж потрудитесь управиться вы!
Теперь рассмеялась она:
— Но ведь вас же в Академии наук не учат...
— Драться, вы хотите сказать? Но зато учат в Доме ученых.
— Я ничего не понимаю!
— Ниночка, да проще простого: у нас в Доме ученых есть всевозможные кружки — от филателистов и танцевального до самбо. Это...
— Я знаю: самозащита без оружия...
— Ну вот. Собирание марок я пережил в детстве. И хотя староват, в новое детство еще не впал.
— А танцевальный?..
— Ну, а в этот кружок я сразу же запишусь, если только...
— Что?
— Если вы обещаете осенью приехать в Москву...
Они и не заметили, как дошли до ее дома. И вот попрощались уже. И вновь попрощались.
«Становлюсь смешон! — сердясь на себя, думал академик. — Ей завтра в смену, а я тут держу ее разговорами. Просто стесняется сказать».
Но «не уходилось». И с радостью он видел, что и ей не хочется уходить, что его общество ей приятно.
А вот она и сама открыто признается в этом.
— Знаете, — сказала Нина, — у меня такое чувство, что я уже давно-давно дружна с вами. Кстати, вы очень похожи на моего дядю, брата моей мамы.
— А вы его любите? — спросил он.
— Очень, очень люблю! — вырвалось у нее от всей души.
Лебедев долго молчал. Никогда бы он не подумал, что эти простые, естественные слова какой-то девчонки, да к тому же и не о нем сказанные, могут так взволновать его. Он боялся, что голос выдаст его волнение. Потом спросил, каков собой ее дядя, кто он такой, и она охотно и сбивчиво стала рассказывать ему.
— Вы знаете, — сказала Нина, — у него чудеснейшие зубы, а ведь он уже старик!
Академик насторожился. Слегка сжалось сердце.
— Да? А сколько ему лет? — спросил он, подумав.
— Лет?.. Ему?.. Он старше моей мамы на два года... Значит, ему уже сорок восемь! — сказала она.
«А мне пятьдесят!» — усмехнувшись, подумал он и, попрощавшись, пошел по ярко освещенному луной косогору.
22
В неистовом гневе Василий Орлов пробежал почти до политотдела. Встречные шарахались. Какая-то старушка, когда он прошумел мимо в своем бостоновом длинном пальто, осмелев, кинула ему вслед:
— Налил зенки-то!..
Вдруг он остановился в переулке, круто повернул обратно и снова вышагал на самый обрыв. Глянул из-под ладони: нет!.. Уж далеко-далеко чернелась в закатных лучах лодочка...
— Ну что ж, Ниночка, ладно!.. — пробормотал. он. — Учтем, Ниночка, учтем!.. Но куда ж теперь, а? К Тамарке, что ли?
И решительно зашагал обратно, в город.
Ехать ему надо было в маленький поселок на берегу Воложки, самочинно возникший трудами нахлынувшего на стройку народа и за эту самочинность, как принято, прозванный Нахаловкой. На самом же деле никто этим людям строиться не мешал, напротив, поощряли: ширился жилищный фонд.
Через Нахаловку уже успели проложить изрядный кусок щебенки, и уж ходил, хотя и довольно неисправно, автобус.
На остановке, как всегда по воскресеньям, скопилось много народу. Садились беспорядочно и потому в неимоверной давке.
Праздник чувствовался: попахивало спиртиком. Двое пожилых, сидевших рядышком, душевно обнимались и горланили вразноголосье «По диким степям Забайкалья». Видно было по их раскрасневшимся, простецким лицам, что в эти мгновения они считают своими друзьями если не весь мир, то по крайней мере весь автобус. И к ним относились благодушно, без осуждения. Дойдя до слов «А брат твой, а брат твой...» — они вновь и вновь, как патефонная испорченная пластинка, возвращались к только что пропетым словам, лишь наддавая надрыва и умиления, и снова на весь автобус гремело: «А брат твой...» И у одного из них уже текли по щекам пьяные слезы...
— Ну, заело, видно, на «брате» и ни с места! — не зло шутили соседи.
Был в автобусе и третий навеселе. Но этот не столько пьян был, сколько хотелось ему, чтобы его считали пьяным.
Это был здоровенный парнюга с глинисто-жирным лицом и наглым, вызывающим взглядом. Он вырядился под этакого «сухопутного матроса»: бушлат, распахнутый и открывающий рваную, грязную тельняшку; брюки навыпуск и тяжелые с подковами на каблуках бутсы. Сидел он на передней скамье, наискось к выходной двери и задирал рядом стоявших.
— Высадить его, хулигана!..
— Кондуктор, остановите автобус!..
Кондуктор, худенькая пожилая женщина, была в явном страхе. Она сперва промолчала, а когда ропот усилился, негромко сказала:
— Ну, и остановлю машину, а высаживать вы что ли, будете? Это вам не в Москве, где на каждом перекрестке милиция!..
Замолчали.
А тот и совсем раскуражился:
— Кто это меня высаживать станет?! Ты, что ли?
А ну, высади, а я тебе вот это перышко спущу в брюхо-то твое толстое! — скорчив рожу, презрительно бросил он в лицо какому-то высокому полному инженеру, стоявшему впереди.
Глумясь над всеми, он вынул из кармана большой складной нож на серебряной цепочке, подкинул его раз-другой на грязной лапе.
И в это время под самым локтем Орлова, державшегося за петлю поручня, раздался голос девушки, голос, проникнутый затаенными слезами бессильного гнева:
— Да что же это такое?! И столько народу, столько мужчин! Кондуктор, остановите автобус, я лучше пешком пойду, чем ехать с такими... жалкими трусами!
Услыхав этот выкрик, Орлов словно бы очнулся от своего тяжелого, мрачного забытья. Он глянул вниз, за свой локоть, и увидел большие, светящиеся от слез глаза на смуглом лице девушки.
В это время автобус затормозил. Остановка. Но никто, из страха, не решался выйти через переднюю дверь: стали выходить через заднюю.
«Ну, уж от меня-то вы этого не дождетесь!..» — подумал Василий. Встречный поток пассажиров мешал ему продвинуться к выходу.
— Кондуктор! Позадержи, пожалуйста, — громко сказал Орлов. — Что-то я зазевался! Моя ведь остановка-то!
Он стал протискиваться к передней двери.
Спокойно дойдя до хулигана, Орлов приостановился над ним, будто хотел что-то шепнуть на ухо.
— Уймись, гадина! — тихо, но внятно проговорил он сквозь зубы. Тот кинулся было на него с ножом, но Орлов взял его за грудки и яростно тряханул.
Хулиган отвалился на спинку скамьи и молча, моргая бессмысленными глазами, смотрел на Василия.
— Ну что, довольно с него иль еще? — спросил Орлов, обращаясь ко всем.
— Отпусти!.. Черт с ним!.. Пускай уходит!.. — послышались голоса.
Орлов обернулся к хулигану:
— Ну, вот что: на сей раз отпускаем. Только поостерегись! А то хоть ты и Носач, а без носу останешься... Газуй! — прикрикнул он на него, и хулиган стремительно выскочил из автобуса.
На последней остановке, у поселка, Орлов вышел. На столбе горел одинокий фонарь. Только он и обозначал остановку, кругом было еще пусто и не обстроено. Ночь светлая. Ясно видны белые хатки поселка.
Высокий гражданин без шляпы, в пыльнике подошел к нему и протянул руку:
— Давайте познакомимся: Сатановский, Ананий Савелович, инженер-геодезист...
— Орлов, Василий Ефремович, — отвечал экскаваторщик, принимая его руку и крепко по своей несколько озорной привычке сжимая ее: ему нравилось, когда мужчины морщились от его рукопожатия, а иные даже приподнимались на цыпочки.
Однако с незнакомцем ничего такого не произошло. Рука у него была твердая, рукопожатие быстрое и крепкое, как тиски. «О! — невольно подумалось Орлову. — У этого дяди жим не хуже моего!..»
Он сразу «зауважал» незнакомца и с благожелательным любопытством осмотрел его.
«Высоконек. Но не «жердяй». Сколочен крепко», — отметил про себя Василий.
У незнакомца волосы были в цвет пыльника: песочные, на косой пробор, с глубокой залысиной. Большелобый. Носатый. Как будто бы чуточку косит. Щеки упитанные до лоска...
— А вы что же... — начал было Орлов, желая спросить, не в поселке ли живет незнакомец, но в это время к ним подошла та самая смуглая худенькая девчушка, что потребовала остановить автобус.
— Правильно вы поступили! — без всяких предисловий заявила она. — Нечего таких жалеть! И я бы так сделала.
Сказав это, она быстро повернулась и хотела уйти. Но Орлов бережно охватил ее плечо и остановил. Она гневно отстранила его руку. Свела брови, силясь изобразить негодование на своем еще полудетском лице.
Он добродушно рассмеялся.
— Не бойтесь, не бойтесь, девушка, я не из таких. А надо же мне узнать, кто меня похвалил!..
— Совершенно правильно!.. — пробасил незнакомец. — Я вот тоже его похвалил.
— Светлана Бороздина... — сказала, гордо тряхнув крупнокудрявою головой, девушка.
— Вы дочь Бороздина? — воскликнул Орлов. — Так мы же с ним недавно на конференции вместе в президиуме сидели!.. Я Орлов, экскаваторщик с правого берега.
— А я вас знаю, читала про вас, — сказала Светлана. Она заметно смягчилась.