Бороздину это было хорошо известно через райфо: сдавала по договорам.
Быстро подавив досаду, он вернулся за стол.
— Входите, входите, Василиса Силантьевна, — сказал Бороздин и показал ей на кресло.
Когда Силантьевна неторопливо уселась, он участливо спросил, какая нужда привела ее к нему.
Старуха посмотрела на него и усмехнулась.
— Ай нет, и не нужда! — сказала она. — Не думай, что жаловаться пришла, уж всем ублаготворили!.. А я ведь шибко страшилась: думала, размечут по бревнушку мои хоромы, ну что я, старая, стану делать? А ведь и щепки единой не пришлось своими руками поднять!.. Сперва подъемные получила, век таких денег не держивала в руках: двенадцать тысяч!.. — шепотом пояснила старуха, опасливо оглянувшись на дверь и перегибаясь через стол к Бороздину. — А потом и афтанабиль один, смотрю, подъехал, потом другой... Ну, что я стану тебе долго говорить!.. Лучше прежнего домик-то мне поставили!.. И место дали хорошее, в роще...
— А дорого обошлось все-то переселение? — спросил Бороздин.
Старуха немного поколебалась, прежде чем ответить.
— Ну, ин от тебя уж не скрою, душевный ты человек, зла, поди, не сделаешь старухе никакого. Триста рублей всего, ну, да там угощение шоферам-то молодцам. А ведь и как без этого?
Бороздин промолчал. Он ждал, когда Силантьевна скажет, зачем пожаловала в райисполком.
И старуха певуче заговорила:
— Ой, да кабы ты знал, Максим свет Петрович, зачем я пришла к тебе, старуха неразумная!
Бороздин слегка развел руками.
— Телеграмму ты научи меня отбить... Телеграмму отцу-то нашему. Али в газету бы пропечатать сердешную мою благодарность товарищу Сталину...
Она впилась глазами в лицо Максима Петровича.
И вот что отвечал он ей, подумав:
— Понял... Понял, Василиса Силантьевна! Что ж, благодарность — чувство хорошее. Советская власть — власть народная. Для народа трудимся, для народа! На том стоим... А теперь ты пойми меня, Василиса Силантьевна. Вот у нас по району в связи со строительством ГЭС надлежит перенести из затопляемой зоны на новые места около пяти тысяч дворов. Чуешь, сколько? Около пяти тысяч!
Старуха кивала головой,
— Так перенести, — продолжал Бороздин, — чтобы ни одной душе ни обиды, ни ущербу!..
— Так... так... — соглашалась Василиса Силантьевна.
— Вот ты и подумай: справедливо ли будет, что мы тебя одну выделим с телеграммой-то? А?
Бороздин, откинувшись, ждал ее ответа. Покуривал.
Румянец алыми пятнами пошел по щекам Силантьевны.
Так и не найдя, что сказать, старуха громоздко повернулась в кресле и стала приподыматься.
Бороздин слегка протянул руку, как бы удерживая:
— Да куда ты? Посиди, поговорим!
Она гневно потрясла головой:
— Да нет уж! Чего уж я у ответственного человека время отымать стану!.. Простите за беспокойство, товарищ председатель. Я-то думала: один телеграмму подает, другой подает... Ну, ин дело твое, ты у нас здесь хозяин!
Она поджала губы и пошла к двери.
Вдруг, уже взявшись за ручку двери, Силантьевна снова оборотилась к нему.
На широком рыхлом лице ее уже не было и следа рассерженности. Напротив, оно выражало сейчас добродушное смущение вдруг спохватившегося человека.
— Ой, да худая моя старая голова! — сказала Силантьевна.
Бороздин вновь показал ей на кресло. Старуха села.
Бороздин ждал.
— Забыла, родной мой, про дело-то забыла спросить у тебя...
— Слушаю, Василиса Силантьевна.
— Максим Петрович!.. От других переселенцев слыхала, не обессудь, если что и не так... Будто, говорят, исполком делянки лесные отводит со строевым лесом, кто заявку сделает... Все равно, дескать, леса-то под воду уходят... Правда ли, нет, что билеты выдают лесные?
— Правда. Но только тем, у кого нужда, а не то что заявку сделал — и получай. Без нужды не даем.
— Так неужто у меня не нужда, Максим Петрович? Ведь со старого-то места, с насиженного, стронули... То поломалось, другое изветшало... Сам знаешь: переселение!..
— Постой, постой, Василиса Силантьевна, — уже хмурясь, перебил ее председатель исполкома. — Ведь ты ж построилась!
— Я-то построилась. А людей жалко!
— Каких людей?
— Каких! А ваших, гэсовских... милой! — И она взыскательным взглядом окинула его всего. — Пристроечку хочу сделать к домишке-то своему... За один бы уж удар, с маху!
— Да зачем тебе? Ведь ты же одна-одинешенька!
— А квартиранты-то? Ну, не отстают они от меня!.. Ну, прямо как дети от матки... «Ты, — говорят, — Силантьевна, уж никого другого-то не пускай! Ждать будем. Перевезут тебя — и мы к тебе!» И что ж ты скажешь — ждали, да как ждали-то еще! Каждый божий день наведывались. Ну, как я их не пущу? А тут и другие просятся, и этих жалко!
Концом платка она тронула слезу.
— Да-а! — досадуя, сказал Бороздин. — Только вот плату с них немилостивую берешь.
— Как то есть немилостивую? — грозно нахмурилась на него старуха.
— Постой, постой, не перебивай!.. У меня же все данные... Ты ж по договору сдаешь. Вот я и знаю: амбарушку сдаешь за триста пятьдесят. Да еще и печку сложишь за их счет...
— Я их не неволю, хворостинкой на свой двор не загоняю! — пропела Силантьевна. — Вы, товарищ Бороздин, у меня, у бедной старухи, в кармане все до копейки видите... А они-то окладищи какие получают? Ну? А я сирота одинокая... Человек я рыхлый, больной!..
Она всхлипнула.
Максим Петрович схватился за графин с водой.
Ушла туча тучей.
Угрюмый и злой шел из исполкома Бороздин. «Да-а! — почти вслух пробормотал он. — «Сирых, убогих!» И что ж, сами мы виноваты... «Поток приветствий». Ведь этакое придумать — целый год занимать в газетах по два столбца, и это изо дня в день!.. И как это он, с его умом, не пресечет это? А вот не скажешь же никому!» — подумал он и сам испугался этих своих мыслей и поспешил отмахнуться от них.
Он стал думать о доме, но вдруг вспомнилось, что его ожидают слезы Светланы и упреки Натальи Васильевны. Настроение стало еще тягостнее. Не будь он в такой усталости, он легко, добродушной отцовской шуткой, обычной, ласковой, «покаянкой», перед Наташенькой потушил бы эти семейные недовольства, и сели бы все преспокойно за стол да и отпраздновали бы медалистку. А сейчас он чувствовал, что может взорваться и от жалобного голоса жены, и от этого сухого блеска обиды в ее глазах, и от любой гневной выходки Светланы. Он пошел еще медленнее, словно прогуливаясь.
Субботний вечер чувствовался. На улицах стояла непривычная тишина, не видно было ни грузовиков, ни прочей грохочущей на гусеницах и на колесах техники.
Пухлые пески спокойно остывали. Солнце закатывалось. Начиналось гуляние. Вот, ведомые гармонью, шли стенкою посреди улицы и чуточку отстав от гармониста староскольские девушки. Все были с перманентом и в одинаковых коротких, зеленого цвета, лоснящихся, словно спина майского жука, платьях. У всех почему-то одна рука была опущена, а другая напряженно вцепилась в ледериновую новую сумочку.
Пропуская их, он невольно вслушался в то, что они пели, и как-то сразу потеплело на сердце. «Выхожу один я на дорогу. Сквозь туман кремнистый путь блестит...» — пели девушки. Вот и привычный поворот за угол... Перед ним неторопливо и важно шел голопузый мальчуган лет пяти-шести, с косой лямкой через плечо, державшей штаны. Слегка оттопыренные уши надежно поддерживали на голове отцовскую кепку. Он тоже что-то тянул, пел.
«Ишь ты! — подумал Бороздин. — И этот загулял! А ну, интересно, что он тянет?»
Мальчуган уныло и протяжно пел все одни и те же слова:
Ох, как бы дожить бы
До свадьбы-женитьбы!..
— Ах ты, негодный!.. — рассмеявшись и уже вовсе повеселев, прошептал Бороздин. Он догнал мальчика, наклонился к нему и, ласково потрепав его по спине, сказал: — Доживешь, доживешь, брат, не горюй!.. Тебе, да не дожить!..
28
Светлана проснулась. На щеке отпечаталось кружево. Она потянулась, открыла глаза. Солнцу уже тесно было в комнате. Сквозь желтые, как подсолнух, оконные занавески — любимый Светланин цвет — оно затопляло всю их светелку светом яростно жарким. Даже в пасмурные дни от этих занавесок было как в солнечный день.
Наташка еще спит. «Воскресенье! — потягиваясь сладко, вспомнила Светлана. — В школу не идти... могу еще поспать, мирово!» И вдруг глаза ее широко, радостно раскрылись. Она откинула легкое одеяло и села в постели. Потом вцепилась в свои худенькие смуглые плечи. «Да неужели это правда? Совсем, совсем окончила? И золотая медаль!..»
На мгновение нахмурилась: «А ведь с чего-то я вчера рассердилась на папку? Да, пришлось семейный праздник в ее честь отложить, перенести на сегодня. Ну, и лучше: отец обещался весь день быть дома, даже на рыбалку с Рощиным не поедет!»
— Наташка, вставай, соня ты несчастная! — весело сказала она, подбежала к постели сестренки и принялась тормошить ее. Та, не в силах проснуться, лишь страдальчески взметывала на нее глаза, затем снова закрывала их и, причмокивая губами, еще крепче засыпала.
Светлане стало жалко сестренку, и она оставила ее в покое.
— Ну ладно, спи, заяц косой!.. Уж так и быть, милую тебя для моего дня: пускай все подданные мои сегодня будут счастливы!
Она заметила пестрого, совсем еще маленького котенка, который выбрался из-под кровати, схватила его, погладила и стала тыкать мордочкой в блюдце с молоком:
— Пей!.. Пей, несчастный!.. Ну?!
В это время вошла мать. Светлана выронила котенка в молоко. Блюдечко зазвенело и перевернулось — молоко ленивыми струйками потекло по крашеному полу. Котенок в ужасе бросился под кровать.
Наталья Васильевна всплеснула руками.
— Светла-ана! — не в силах сдержать смех, сказала она. — Да постыдилась бы! Медалистка, студентка завтрашняя!
— Мамочка! Ну, я же не виновата, когда он собственной пользы не понимает!.. Мамочка, какая ты красивая сегодня! Как я люблю, когда ты в горохах, лучшее твое платье!