Мать и в самом деле дышала сегодня какой-то праздничностью. Белый зубчатый полотняный воротничок. И три перламутровые большие пуговицы на груди. А так как она с раннего утра хлопотала возле плиты, то на ней был клетчатый яркий передник.
Вышел Бороздин, свежевыбритый, обрызганный одеколоном, в голубой шелковой рубашке с галстуком.
— Здравствуй, дочка! — панибратски-отцовским тоном, какой уже давно усвоил со старшей дочерью, приветствовал он Светлану. И тотчас же понизил голос, заметив, что младшая еще спит: — О! Наталья Максимовна еще почивать изволят!
Наташка, заслышав голос отца, приоткрыла впросонках один глаз, и, вытягивая губы, хриповатым баском сказала:
— Папка, не уходи, я уже проснулась!
Отец поцеловал ее в глаз. Обнял худенькие, угластые плечики. Наташка часто болела. Ее не миновали ни корь, ни скарлатина, каждую осень и весну она болела гриппом, и обычно тяжело.
Колени ее исхудалых ног были словно узлы на бамбуковой палке.
— Сухарик ты мой! — разнежась, приговаривал Бороздин.
— Ну, пускай их нежничают! — сказала матери Светлана, и они с нею вышли.
— Папа, — спросила Наташка, — что такое еписко́п?
Бороздин рассмеялся.
— Доченька, да ты, наверно, думаешь, это как микроско́п, телеско́п, а это, дружочек, человек так зовется, человек... — Тут он затруднился немножко. — Ну, как бы тебе сказать? Главный поп, что ли... Только не еписко́п, а епи́скоп!
— Папа?
— Что, доченька?
— А Светлана всю школу окончила?
— Всю.
— А теперь на кого она станет учиться?
— А это уж ее дело. Скорее, на инженера. Но ее теперь везде примут, куда захочет: у нее ведь золотая медаль... Вот такие-то дела, Наташенька...
— А я буду астроном! — с выражением «А вот вам!» сказала Наташка. — Полечу на Луну.
— Так, так... — с серьезнейшим видом покачал головою Бороздин.
— Только вот вас мне жалко: ведь вы уж тогда старенькие будете, как я вас оставлю?
— Ну... а ты и нас возьми с собой. Куда ж мы без тебя?
— А может быть, еще нельзя будет?
— Ну ладно, — примирительно сказал отец. — Ты же ведь вернешься с Луны-то. А мы с мамой пока у Светланочки поживем...
Наташка кивнула головой.
Вошла Наталья Васильевна. Она держала раскрытую телеграмму.
— Вы все еще прохлаждаетесь? Телеграмма от дяди Миши: Светланочку поздравляют.
Дядя Миша был брат Бороздина. Он жил в Ленинграде.
Тотчас же Наташе было задание ответить письмом. С родственниками переписывалась главным образом она.
И вот Наташа уселась за письменный столик Светланы, положила перед собой тетрадь с косыми линейками и промокашкой и принялась трудиться.
«Здравствуйте, дорогие дядя Миша, тетя Клава, — выводила она большими, полупечатными буквами. — Спасибо за Светланочку. Мы живем хорошо. Я переплываю Воложку. И научилась замирать на воде... Плаваю по-всякому: на спинке не плескавши, поднимая руки вверх. Умею читать книжку на воде. Плаваю на бочку, нагоняя волны. Плаваю стоя вперед и назад. Столбиком. Верчусь вьюном. Только не умею плавать кролем и на саженках.
Наташа».
Она трудилась часа два. Побежала на кухню показать письмо матери: обычно материнская рука расставляла знаки препинания. Но на этот раз было не до того: стряпали пельмени — любимое блюдо в семье Бороздиных.
Отца уложили поспать перед приходом гостей. Однако не прошло и часа, зазвучал телефон. Наталья Васильевна заволновалась.
— Опять не дадут папке отдохнуть!.. — вырвалось у нее. — Наташенька, беги скорей к телефону. Если отца, скажи, что его нет дома.
Наташка вскочила из-за стола и вихрем пронеслась в столовую. Наталья Васильевна вслушивалась. Но звонки повторялись, а голоса Наташи все еще было не слыхать. «Да что ж это такое? — подумала она в раздражении. — Ведь в кои-то веки прилег человек вздремнуть, и то не дают!»
Так и есть, разбудили. Максим Петрович спешил уже к телефону. Но как раз в этот миг звонки прекратились.
Наташа стояла лицом в угол. Плечи ее вздрагивали.
— Наталья! — крикнула мать. — Ты почему ж это к телефону не подошла?
И тут Наташка разрыдалась. Испуганный отец кинулся к ней, поворотил к себе лицом.
— Да! — выкрикнула Наташка. — Сами же говорите, что коммунисты не должны обманывать, а тут!.. Папа спит, а велите говорить, что его нету дома!..
И она забросила свои ручки на шею отца, смачивая слезами его голубую шелковую рубашку.
29
На торжественный обед из посторонних были званы только супруги Кулагины, Агна Тимофеевна с мужем да еще одна из подруг Светланы, Майя.
Кулагины были соседи.
Оба были рослые. От обоих веяло какой-то сытой свежестью. Но детей у них не было. За домашним хозяйством у них присматривали тесть и теща. Хозяйство небольшое: корова с теленком, куры да огород.
То, что у Кулагиной не было детей, вызывало у Натальи Васильевны осуждение и почти неприязнь.
Кулагина вошла в столовую первой и остановилась, словно разрешая оглядеть себя и восхититься.
Рот у Кулагиной был великоват, и нельзя было назвать красивыми ее длинные, чуточку вкось поставленные зеленые глаза, ее переносицу, без малейшей выемки переходящую в линию лба. Что-то лисье временами возникало в очертаниях ее лица.
Но веяние женственной силы, исходившее от нее, похожие на очищенный миндаль зубы, которые она так любила открывать в смехе, ее уверенность, что она хороша, — все это заставляло мужчин не видеть никаких недостатков в ней, и они почти все считали ее красавицей.
А женщины говорили: «Ну и что они находят в ней, в этой Кулагиной?!»
Впрочем, ухаживать за ней побаивались: в Староскольске легенды ходили о физической силе ее супруга. Говорили, что его утренняя зарядка во дворе завершается тем, что он кладет на плечи годовалого бычка и прогуливается с ним взад-вперед. Ему нравилось, что его жена нравится, но он был ревнив и в этих делах прост и груб: однажды избил какого-то областного работника, вздумавшего приволокнуться за Лидией Сергеевной.
Доставалось и Олегу Степановичу за бездетность. Вот и сейчас, когда он монументально высился позади своей Лидии Сергеевны, хозяйка глянула на них, рассмеялась и сказала, покачивая головой:
— Ведь экие строевые лесины!.. Ну, когда же побеги-то от вас будут? Как вам не стыдно!
Супруги отшучивались.
— Вот и видно, Наталья Васильевна, что вы не хозяйственник, а всего лишь на идеологической работе, — возразил муж. — Уж раз лесины, то какие же от нас побеги?
Все стали усаживаться за стол.
Светлана еще не выходила из своей комнаты. Приготовленное для нее кресло с ярко вышитым наголовником стояло во главе застолья. По правую руку от Светланы оставлено было место для Наташки, по левую — для Майи.
— А скоро ли покажется виновница торжества? — спросила Кулагина.
И не успел ответить Бороздин, как обе половины двери враз распахнулись и вошла Светлана. В белом легком платье она была как большая белоснежная бабочка.
Подали пельмени. Вкусный, дразнящий пар распространился по комнате.
Наталья Васильевна уже торжественно подхватила первую груду пельменей и собиралась раскладывать их по тарелкам. Уже Бороздин налил мужчинам из запотевшей бутылки «Столичной», дамам — портвейна, девочкам — виноградного сока, как вдруг Светлана, раскрасневшаяся, сказала: «Жарко как!» — подбежала к окну и распахнула его.
И тотчас же с улицы послышался приветствующий ее мужской приятный баритон.
— Мама дома? — спросил тот же голос.
— Дома, — ответила Светлана.
Наталья Васильевна глянула в окно.
Высокий румяный мужчина во всем белом приподнял соломенную шляпу и сказал:
— Здравствуйте, Наталья Васильевна! Простите великодушно. Вижу, что помешал. Но я спешил сообщить вам, что моя лекция в среду у вас, в парткабинете, не может состояться. Начальник экспедиции в Средневолжск командирует: приборы пришли.
— Да что же вы не заходите, Ананий Савелыч? — сказала Наталья Васильевна, узнав Сатановского. — Заходите же: у нас семейный праздник сегодня!
Высунулся из окна Бороздин.
— Ты чего ж это упрямишься? — закричал он. — Хозяйка велит — не смей перечить! А у нас пельмени стынут. Водочка согревается!.. Заходи скорее!..
— Именины? — осведомился Сатановский.
— А о том — за столом, а не под окном!
— Так ведь незваный гость...
— Ну вот, вспомнил старушьи поговорки!.. А у нас по-иному говорят: пошли бог гостей, и хозяин будет сытей!..
И Сатановский подчинился.
Когда уже в столовой он здоровался со всеми, обходя застолье, Светлана по-озорному сверкнула на него глазами и сказала:
— Когда фамилию вашу слышишь, то думаешь: ох, сейчас Мефистофель войдет, а Вы...
Она рассмеялась.
— Что я?.. — любезно и почтительно спросил гость и тоже рассмеялся.
— А вы белый и румяный.
Сатановский расхохотался.
— Светлана-а!— укоризненно проговорил отец. — Вы на нее не сердитесь, Ананий Савелыч: она у нас мальчишкой хотела родиться, да не вышло...
Светлана вспыхнула:
— И нисколько! Очень мне нужно счастье такое! Мы их лупили в школе-то, мальчишек ваших, от них только перья летели!
Наталья Васильевна покачала головой.
— Вот они какие нынче, студентки-то!.. — Ей доставляло явное наслаждение назвать Светлану лишний раз студенткой.
— А я, может быть, студенткой-то и не буду! — с вызовом и с какой-то недоговоренностью отвечала Светлана.
Наталья Васильевна насторожилась:
— То есть как это ты студенткой не будешь?
— А так...
Но в это время хлопнула и ударилась в потолок пробка шампанского, которое ловко открыл Сатановский. Бокалы наполнились и зашипели...
Сатановский поднялся с бокалом в руке:
— Итак, друзья, за мной тост. Я предлагаю выпить...
В это время добродушный бас Леонида Ивановича Рощина с порога провозгласил: