В редакции усомнились. Запросили Лощиногорск. Все объяснилось. И ловец сенсаций срочно отбыл в Москву, к великому удовольствию остальных представителей печати.
— Меня отзывает Москва, — с каким-то таинственным и горделивым намеком говорил он, прощаясь. — Не печальтесь, милуша: мы еще закрутим с вами первую турбину, дадим стране ток!..
35
Девушки котлована, обе смены — уходящая и заступающая, — пестрым, ярким цветником рассыпались на утреннем пригреве, у дощатой будки прорабской.
Среди них одна, на вид лет шестнадцати, резко выделялась своей одеждой: все были в коротких цветастых платьях, она же в синих шароварах и в голубой тенниске.
Орлову почудилось в ней что-то знакомое. Несколько раз он высовывался из окна кабинки и всматривался, но издали признать не мог.
Но вот началась пересменка, он остановил экскаватор, выпрыгнул на песок и быстрыми большими шагами взбежал к прорабке.
И вовремя.
Возле новенькой девушки уже «давал круги» прораб Паскевич.
Это был рыжий, стриженный под машинку, с мослатой головой и веснушчатым лицом рослый детина. Придирчивый и злой в работе, бесстыдный сквернослов — особым наслаждением его было сквернословить при женщинах, — Паскевич изводил девушек котлована. Он считал себя начальством, да к тому же и мужчиной неотразимым, а потому полагал, что может осчастливить каждую.
Вот этот самый Паскевич и кружил сейчас возле новенькой, засматривая на нее то с одного, то с другого бока.
Девушка в лыжных шароварах уже несколько раз, нахмурясь, отворачивалась от него. Но он вновь и вновь попадался ей на глаза и заговаривал.
Наконец, неслышно подойдя к ней сзади, он громко, с подмигиванием проговорил:
— Эх, взял бы да и понес такую корзиночку одной рукой, как с цветами!..
И, сказав это, он поддел пальцами ее связанные кончиками косы. Она отпрянула и гневно оттолкнула его руку.
— Смотрите!.. Я вас!.. — И сжала кулак.
Тут он обошел ее близко сбоку и вдруг внезапно обнял ее и со страшной силой притянул к себе.
— А я ведь думал, что ты...
Но что он думал, досказать ему не пришлось. Его сильно тряхнуло. Он почувствовал, что подошвы его не достают земли. Так было с ним однажды, когда он, сорвавшись, повис на стреле подъемного крана, зацепившись спецовкой.
Теперь он повис не на стреле, а на руке Орлова.
Девушка отбежала. Это была Светлана Бороздина.
Орлов поставил Паскевича наземь.
— Вот что! — внушительно проговорил он. — Я давно до тебя добираюсь. И чтобы в последний раз. А если ты ее хоть глазами тронешь, то... Да ты меня знаешь!
Он отпустил Паскевича.
Паскевич примирительно, но с обидой в голосе бормотал шепелявя:
— Ну, чего ты накинулся? Кто она тебе: дочь, сестра?
— Сестра! — вырвалось у Орлова. И тотчас же он понял, что это хорошо, если Светлану прораб будет считать его родственницей.
Паскевич недоверчиво мотнул головой.
— Дурак ты! — сказал с добродушным презрением Василий. — Если материной сестры дочь, так кто она мне? Понял?
— Двою-рро-одная... — туго ворочая языком, проговорил Паскевич.
— Ну вот, понял-таки! — с угрюмой насмешкой молвил Орлов. — Да, двоюродная. А спрошу как за родную!
С этой встречи все на котловане стали считать Светлану двоюродной сестрой Орлова.
36
По отлогой дороге в котлован съезжались «МАЗы» утренней смены.
— А вот и «мазаи» начинают собираться, — сказала, улыбнувшись, суровая видом и как будто постарше остальных девчат Любовь Кирюшина.
У Дементия Зверева, пожалуй, нет особой деловой надобности стоять сейчас возле этой девушки. Он понимает это, он смущен. Смущена и она. Всегда находчивый, он сейчас ничего не может спросить.
Она прикусывает зубами губу строгого рта, слегка шершавую от ветра и зноя, и молчит. «Ушел бы уж поскорее, а то девчата будут смеяться!» — думает она.
Зверев набирается смелости и на низких, басовых нотках, чтобы похоже было на дружескую шутку, говорит:
— Да нет, Люба, сегодня вы явно чем-то недовольны.
— А почему? — возражает она. — Нет, я всем довольная.
— А отчего у вас эта морщинка меж бровей? — Зверев ногтем мизинца касается своего межбровья.
Она рассмеялась прикрыла губы уголочком повязанного на шее платка.
— А она у меня извеку. Мама — и то иной раз на эту морщинку рассердится, когда я брови сдвину. Ну, говорит, опять собрала всех своих сродников!..
И опять оба смолкли.
«А есть в ней что-то кержацкое», — подумалось Звереву. Он и не знал, насколько близок к истине: Любовь Кирюшина была из старинной старообрядческой семьи.
Ее окликнула Таня Кондрашина, сменный прораб новой смены, и девушка убежала.
Чуть позднее, обходя экскаватор вместе с парторгом котлована, Дементий Зверев сказал:
— Редакция просит у меня очерки-портреты лучших девушек котлована. Я дам сменного прораба Таню Кондрашину.
— Правильно. Девушка замечательная!..
— Затем техника-десятника Лору Кныш...
— Тоже правильно: хорош десятник, да и дивчина неплоха.
— И, наконец, простую учетчицу. Думаю, вот эту самую Любовь Кирюшину... Но ее как-то меньше знаю. Не ошибусь?
И собкор с плохо скрытой тревогой глянул на парторга.
Высоцкий неожиданно загорелся.
— Да вы что? — сказал он и остановился. — Да если бы я поэт был, я бы о такой девушке поэму написал! Ходят, ходят эти чертовы писатели, ищут, ищут образ советской девушки, глядишь, укажут им: вот, дескать, у нас замечательная крановщица Маша Петрова. Ну и пошло! И в «Комсомольской правде» крановщица Маша, и в «Известиях», и в «Огоньке», и в «Советской женщине» — всё крановщица Маша! Черт возьми, да неужели у нас только крановщица Маша одна и работает на стройке! А мимо таких вот Любовей проходят равнодушно: помилуйте, чего ж тут интересного? Обыкновенная учетчица котлована: ставит палочки в блокноте — сколько машин с грунтом ушло... Подумаешь, трудовой подвиг! А между тем... Да нет, я уверен, — перебил сам себя Высоцкий, — что будет она инженером. Будет, вот увидите!.. С таким-то характером!
И вот что узнал о ней Зверев.
Любе Кирюшиной уже двадцать шесть лет. Не замужем. Держит себя строго. Замуж и не собирается.
С парторгом котлована у нее, такой замкнутой и неподатливой на сдружение, возникла благодаря его чуткости и заботе дружба, похожая на ту, что бывает между суровой, домовитой дочерью и заботливым, требовательным отцом.
Узнав, что ее мечта — поступить в вечерний техникум при строительстве, Высоцкий предложил ей свою помощь в алгебре и в геометрии.
Любовь Кирюшина окончила семилетку. Но с тех пор уже многое перезабылось. А жизнь у этой девушки была не из легких.
Однажды Елена Борисовна Высоцкая, жена парторга, спросила у нее, отчего она до сих пор не вышла замуж — такая красивая, здоровая, работящая.
— Ну уж и красивая! — с сердитым смущением ответила она. А помолчав, добавила: — Кто меня возьмет с такой оравой?
— Как! — воскликнула в изумлении жена парторга. — Ведь ты же не была замужем?
Девушка усмехнулась:
— Вот и замужем не была, а ребятишек полон дом привела.
Тут все разъяснилось. Семья Кирюшиных рано лишилась отца. Любе было всего пятнадцать лет. А за нею шли еще двое: брат и сестренка. Мать постоянно хворала. А тут мужа убили на войне у старшей сестры Матрены, и осталась она с двумя ребятишками, совсем маленькими.
— Ну, и куда их? — рассказывала девушка. — Я самая здоровая на работу. Всех в одну избу и собрала, к себе. Так-то легче их подымать, гуртом... Тут не до замужества. Не до женихов. Сватались, конечно... Да зачем же я такую ораву чужому человеку на шею повешу? Хотя бы и приглянулся который...
Елена Борисовна сказала ей на это, что ребятишки хорошему человеку не помеха, если полюбит. Примеров сколько угодно.
Люба ничего не возразила. А, помолчав и «сведя всех сродников», отвечала гордо и холодно:
— Ну, значит, не нашла человека!..
37
В дни бурного перехода на комплексные бригады в большом котловане оставались в нем ночевать и парторг, и главный инженер, и Ваня Упоров.
Не уезжали на ночь и Орлов, и Титов, и Доценко. Да и многие водители самосвалов заночевывали в своих кабинках.
Ночи стояли теплые. Заря сходилась с зарею. А уезжать в городок — это добрых пять километров.
— И никакого тебе жекео, никаких ордеров! — шутили водители. — А квадратных метров — бери сколько хочешь!
— Кубических, кубических надо побольше, а не квадратных! — откликался шуткой на шутку парторг.
Утренняя пересменка на котловане длится час.
Обычно за это время машинисты новой смены, каждый с помощником, бегло осматривают узлы, агрегаты и механизмы своего экскаватора.
Уходящая смена им помогает.
Если все в порядке, то сплошь и рядом на этих пересменках в забое, у экскаваторов и самосвалов, развертывается как бы летучее производственное совещание.
Тут в лицо говорят начальству горчайшие истины. Тут иной раз водители самосвалов и экскаваторщики берут, что называется, друг друга за грудки.
Это котлованное вече.
Но их-то больше всего и любит парторг Высоцкий. Многому он учился здесь.
Одно дело, когда экскаваторщик, бульдозерист, шофер выступает с трибуны, крепко схватясь за ее края, словно за штурвал, а другое дело, когда этот же самый человек выскочит на песок котлована из своей машины с каким-нибудь там колпачковым или торцовым ключом в руке. Яростно им потрясая, выпрыгнет прямо в круг товарищей и кинет им, разгоряченный, «реплику с места».
Тут и о жилье накричатся, и о заработке, и о премиальных, и о барственно-охамевшем каком-либо начальнике, и о лодырях, и о тех, кто «работает налево», и о «туфте» или «намазке», то есть о приписке недобросовестным прорабом кому-либо из водителей лишнего, невыполненного объема работы.