Вот оратор схватывает возражателя своего за рукав спецовки и тянет его за собой в рубку управления. Вот зачем-то оба лезут под экскаватор, ложатся там на спину, и оттуда гулко и глухо, как из погреба, доносятся их спорящие голоса.
Высоцкий и Черняев на пересменке обходят весь котлован, все забои.
— Тише!.. — произнес парторг.
Все останавливаются.
На песчаном откосе, уже ярко освещенном солнцем, в уютной, как печурка, выемке пригрелась и спит Лора Кныш — десятник-техник, работавшая в ночной смене.
Ночью эта девушка не задремлет ни на миг, а вот теперь, на пересменке, когда затих грохот и лязг экскаваторов и самосвалов, она присела отдохнуть, и ее сморило.
— Товарищ Кныш! — окликает ее сменный прораб, инженер Таня Кондрашина, худенькая, с тонким лицом.
Подруга девушкам, ей подчиненным, дома, в общежитии, она строга на работе и всегда называет их по фамилиям с добавлением слова «товарищ».
Сегодня смена выдалась на редкость плохая. И Таня не в духе. Выдача грунта ничтожная: залипание ковша; неполадки с подачей самосвалов; два часа простояли экскаваторы из-за отсутствия электроэнергии, а в довершение всех несчастий усунулся, поломав бревенчатый щит, экскаватор Лоскутова.
Лора Кныш вскочила. Вид у нее был пристыженный, даже испуганный.
— Та сморило!.. — сказала она, зардевшись и закрываясь локтем.
— Да ну, ничего! — сказал Высоцкий. — Смена ж кончилась. Сморит кого хочешь!..
Чтобы не смущать ее, он первым тронулся дальше. Все последовали за ним.
Лора быстро вынула из кармана зеркальце и оправила волосы и тюрбан. Ей горше всего, что заснувшую и заспанную ее видел Орлов. Как и большинство девчат котлована, она была тайно влюблена в него. Таня, дожидавшаяся ее, говорит тоном старшей сестры:
— Ничего. Сегодня дома досыта выспишься.
— Та ни! Уже не высплюсь.
— Что так?
— Та агитатором же меня выбрали! К избирателям надо идти, — сказала Лора.
Девушки догнали обход. И как раз вовремя: главный инженер участка уже вовсю пушил старшего прораба Коржа за утопленный экскаватор. Корж, крепкий, подсадистый, скуластый и рыжеватый мужчина средних лет, в защитном и в брезентовых сапогах, напрасно пытался вставить слово.
Высоцкий не вмешивался. А Черняев желчно кипел.
— Стыдитесь! — кричал он. — Дать утонуть «четверке» чуть не под самой вашей прорабкой!
— Что же я сделаю?
— Что? А щиты, щиты надо было подвезти с вечера, вот что!
У Коржа отлегло от сердца.
— Так, Андрей Александрович, — сказал он, усмехаясь, — ведь он же, собака, под собой переломал весь щит, прямо-таки в щепы измял! Щиты у меня всегда наготове. Как же? Вот сейчас увидите!..
И в это время раздался насмешливо-певучий голос украинки Кныш:
— Та щиты эти! Стильки з их корысти, як з черта смальцю!
Черняев оторопело на нее посмотрел. Рассмеялся, все еще полусердито, и затем пошутил:
— А! Обычная история: виноватых никогда не доищешься. Корж за Кныша, а Кныш за Коржа!..
38
К парторгу и Черняеву в это время просунулся напористый Доценко.
— Ведь вот, товарищ Высоцкий, глядите же, сколько не добираем!..
— Да, вижу, — хмуро и как-то неопределенно ответил парторг. Ему еще не понятно было, с чем пришел Доценко.
К парню он давно уже приглядывался и считал, что у него крепкая хватка, упорство истого украинца и незаурядная смекалка.
Лишь не нравилось ему в этом человеке временами сильно ощутимое стремление выдвинуться. «Ну ничего. У молодых это бывает! В конце концов рвется он вперед самыми прямыми, честными трудовыми путями. А растет парень: только окончил курсы экскаваторщиков, и вот уже помощник машиниста у Титова, скоро сам сядет за рычаги...»
Дементий Зверев тем временем уже вступил в беседу с Доценко и что-то записывал в книжечку.
Доценко усилил голос, чтобы его слышали все:
— Я вот что говорю. Смотрите, как у нас теряется полезная емкость ковша. От пятнадцати до двадцати процентов мертвого груза, бесполезного, катаем туда и обратно каждый цикл! Что из того, что товарищ Орлов, товарищ Елец да и Титов тоже до двадцати четырех секунд цикл сократили, когда...
Тут Черняев перебил его недовольно:
— То есть как это что?!. Вместо сорока пяти — двадцать четыре секунды. Это дело великое! Не понимаю, чего ты хочешь.
— Да я не отрицаю... — замялся Доценко и, чувствуя, что сам себе напортил этим выпадом некстати, замолк.
Высоцкий негромко сказал Черняеву:
— Погоди, Андрей Александрович, не сбивай парня. Ну, ну, продолжай, Петр!
— Так вот я и говорю, что мы триста кубов за одну смену только теряем из-за этого налипания, — с каким-то сумрачным видом продолжал Доценко и несколько раз посмотрел на экскаваторщиков и водителей, ища у них поддержки.
Орлов, скрестя на груди руки, улыбался и слушал спокойно.
Зато злился и фыркал Титов.
— Черные глины! — угрюмо прогудел парторг.
— Пускай! — горячо возразил Доценко. — А мы изменим положение ковша. Стенку поставим вертикальнее. Это раз. Затем: тоньше ее надо сделать. Зачем нам здесь, на мягких грунтах, такую мощность стенки? Ну, зачем? Не скальные ведь грунта!..
— Правильно, — сказал Высоцкий. Он все пристальнее всматривался в комсомольца.
Экскаваторщики и водители сдвинулись теснее и тоже внимательно слушали. А Доценко продолжал, подойдя к ковшу и обводя его рукою:
— Зубья надо укоротить. Примерно вот так... Налипание от этого уменьшится. А емкость ковша увеличить. Я подсчитывал: сделать надо новый ковш не на три, а на четыре и три десятых кубометра. И всех «Уральцев» срочно переоборудовать на такие ковши.
Он смахнул ладонью крупный пот, выступивший на лбу.
Высоцкий благожелательно щурился на него.
— Ого, какой ты! — сказал он. — Уж он и ковш сменить хочет! А что на это наш «Уралец» скажет?— он кивнул на экскаватор.
— Не осердится, — поняв шутку, отвечал Доценко. — Наш «Уралец» трехкубовому ковшу на верность не присягал.
— И это правильно, — согласился парторг.
— А еще, — продолжал увереннее и веселее Доценко, — не только отвеснее сделать стенку ковша, не только тоньше, а еще и хорошенько отшлифовать. Значит, устранив налипание, мы уже выиграем триста-четыреста ‚кубов за смену, а увеличив емкость, еще тысячу триста — тысячу четыреста кубов. И это только на один экскаватор!..
И наконец-то вмешался Орлов, ревниво и недоброжелательно:
— Ну, знаешь ли, Доценко, пока ты там собираешься над моим «Уральцем» эти самые шутки вытворять, мы с ним и безо всякой смены ковша до двух с половиной тысяч нагоним. Я и моя бригада!— сказал он и отвернулся.
Его тотчас же поддержал Титов:
— Да разве только одно залипание ковша губит нас? Что там говорить!..
Вмешался парторг:
— Правильно. Дело не только в этом. Уж если на то пошло, то мы, руководство участка, прежде всего повинны в том, что у нас скверная организация работ. Это главное. Но об этом партбюро уже основательно подумало: весь котлован переходит на комплексные бригады. Однако, товарищ Титов, залипание, запрессовка ковша сырыми грунтами — это далеко не частность. Надо уметь предвидеть. Мы с вами работаем на тяжелых, глинистых почвах. Уже после первого яруса, примерно на глубине пяти-шести метров, видите, что получается! А когда мы опустимся на нижние отметки? Считаю, что Доценко полностью прав. Мы его поддержим!..
Орлова это взбесило. Сдерживаясь при Высоцком и Черняеве, он, однако, презрительно сощурился на Доценко и, покачивая головой, сказал так:
— Знаем, что ты умен, Петр. Я тебя хаять не хочу. Я сам тебя обучал. Ну, так вот что, умная голова, глянь-ка ты сюда!
С этими словами Орлов взял Доценко за рукав и повернул так, чтобы тому виден был угрузший в мокрой, вязкой глине экскаватор Лоскутова.
И все невольно повернулись в ту сторону.
Могучий стальной экскаватор теперь стоял накренясь, словно припав на перешибленную лапу.
Бревенчатый щит, брошенный в грязь под его гусеницы, казался отсюда настилом из спичек, изломанных, торчащих грязными концами куда попало, вдавленных в землю.
— Чуешь? — только и сказал Орлов, сурово взглянув на Доценко.
Тот промолчал.
— Чего молчишь? — промолвил Василий, усмехнувшись. — Теперь ты воочию видишь, в чем бедствие наше: экскаваторы тонут в этой чертовой глине. Учти: сто шестьдесят пять тонн — десять тысяч пудов! Так хотя бы и со всех экскаваторов старые ковши поснимали, а твой навесили, все равно же эти чудища, они тонуть будут. Видишь: их никакой шит не держит! Вот ты где бы, голова, покумекал, а то — сменить ковш!..
39
В большой комнате двухэтажного стандартного дома три кровати: Орлова, Титова и Старостина. Доценко с женой занимали комнатку поменьше.
Василий Орлов сейчас один в комнате. Он сидит за общим письменным столом, покрытым исчерченной чернилами газетой, и напряженно думает, бормочет вслух, вычисляет.
— Да-а!.. Чертовы эти щиты!.. — бормочет он. — Ну, ясно: дерево он крушит. Значит, железо, сталь. Так, так... Но стальные-то щиты — они и от своей собственной тяжести так угрузнут, что потом и не выдерешь их!
На полу, поодаль от стола, на громадном листе фанеры лежит большая груда глины из котлована. Чтобы эта глина не высыхала, Василий, окончив опыты с нею, прикрывает ее мокрыми тряпками: как в мастерской у скульптора.
На фанере и на письменном столе сверкают разной ширины стальные пластины и целый набор весовых гирь.
Откинувшись на стуле, Орлов думает. Вот если он увидит это в своем воображении, тогда все пойдет на лад. Но в том-то и дело, что не видится! Нет, должно быть, без этой проклятой высшей математики здесь не обойтись!.. Сколько же вычислений? Кулибин, говорят, без нее обходился. Да в том-то и дело, Вася, что ты не Кулибин... Итак, среднее удельное давление... Но вот ковш врезался в забой, забрал грунт... Ведь в этот момент давление-то гусениц на подошву забоя еще больше возрастет! А как это высчитать? Теперь: какой прочности, какой толщины делать эти стальные маты-щиты?.. Опять загвоздка!..