— Папка! Да ты не слушаешь?
Максим Петрович очнулся.
— Слушаю, слушаю, дочка. Набор мотористов...
— Э-эх! — с ласковой усмешкой в голосе произносит Светланка. — Я ему о цельнотянутых трубках, о задвижках Лудло начала рассказывать, а он все еще...
Отец не успевает оправдаться: в комнату вступает своей несколько щеголеватой, осанистой походкой Артемий Федорович Журков.
45
Председатель райисполкома встретил его радостным возгласом.
— Да сиди ты, сиди! — сказал Журков. — Вот мы посмотрим, какая у тебя сейчас радость изобразится на лице, когда узнаешь, зачем я к тебе пожаловал... в столь ранний час!
Светлану Журков приветствовал без рукопожатия. Она ответила ему легким наклоном головы.
— Я пойду, папа, — сказала она, — мне в райком комсомола надо.
Журков устрашающе посмотрел на нее и по-отцовски, на «ты», слегка прикрикнул:
— Куда тебе, стрекоза, в райком? Ишь какая быстрая — вся в отца! В твоем райкоме еще никого нет, сейчас проезжал мимо. Посиди, посиди. Секретов не будет. А при тебе хоть не поругаемся.
И Светлана опять села в уголок дивана.
— Ну, хозяин района, — сказал Журков, — угадай, зачем я к тебе в такую рань пожаловал, бедный проситель?
Начальник политотдела, отдуваясь, вынул портсигар.
Бороздин поднес ему спичку и сам закурил.
— Ну, уж заодно и мне разреши, дочка! — заявил он, осмелев. Затем ответил Журкову: — А зачем к бедняге Бороздину гидростроевцы приходят: «Бороздин, дай квартирку!»?
Журков при этих словах откинулся в кресле и как бы впал в бесчувствие, пораженный прозорливостью Бороздина.
— Да ты ясновидец, брат мой! — вскричал Журков. — Читаешь в людских сердцах!.. — Он хитро прищурился и погрозил перстом: — Э-э, нет, тебе, наверно, кто-нибудь сказал!
Оба расхохотались. Потом стали говорить всерьез. Оказалось, начальник политотдела пришел просить ордер на квартиру для корреспондента областной газеты Дементия Зверева.
— Ты его знаешь, Максим! — убежденно говорил он. — Это ж настоящий работник печати. Труженик. Боец пера! И не кичится тем, что областной журналист. Многотиражка наша так и называет его: «Наш спецкор!» Строители его знают, любят. На котловане шутят: «У нас, — говорят, — теперь пойдет дело: нашему участку придано шесть бульдозеров и один Зверев!..»
Журков рассмеялся.
— Да знаю я его! — отвечал Бороздин. — Ездил он со мной по району. Парень хороший. Но ведь он же здесь наездами. Живет в Средневолжске. Не станет же он, литератор, к нам в район переезжать из областного центра.
— А вот и не угадал. Именно! Остается здесь. И обзаводится семьей парень. На нашей гэсовке женится, на Любови Кирюшиной. А у той братишки, сестренки, племяши... А я, знаешь ли, мечтаю сделать его заместителем редактора.
— Да понял, понял... — страдальчески скрипел Бороздин, и хмурился, и потирал бритую голову, словно бы от ушиба. — Да ведь, братцы вы мои, город же не резиновый!..
— Ишь ты! Заговорил совсем как кондуктор автобуса...
— Заговоришь тут! Не с теми расчетами городок строили.
— Ничего, ничего, товарищ председатель! Что нам теперь твой городок? Дни его сочтены. Ты смотри, сколько городков мы по увалу наставили!.. Да скоро мы тебя жилплощадью наделять станем, и притом безотказно!.. А пока не жмись, Максим Петрович, не жмись, для гэсовцев не жалей.
— Ну уж, если я жалею!.. — начал было Бороздин возмущенно, но тотчас же распознал шутку и, рассмеявшись, ответил: — Вам, гэсовцам, все отдай, и то скажете: мало. Уж на что больше, детище свое не пожалел, отдал! — Бороздин кивнул на Светлану.
Ей это не очень-то понравилось. Она сдвинула брови, посидела немного и встала.
— Пойду, отец, — решительно заявила она.
— Пойди, пойди, доченька. Надо тебе хоть немного с мамой побыть перед отъездом.
Светлана простилась и вышла.
Они остались одни. Бороздин звякнул в настольный колокольчик, вошла девушка-секретарь, маленькая, с тихим голосом, с розовой длинной гребенкой в стриженых волосах. Бороздин распорядился выписать ордер на имя Зверева.
— Так скажи ему, пускай приходит за ордером, — сказал он Журкову.
Тот добродушно прищурился.
— Признаться, я прихватил его с собой, ведь я ж в тебе был уверен... Большое, нужное дело сделал ты! Прямо-таки от политотдела благодарю!
Он потряс Бороздину руку.
Вошел Зверев.
— Вот он, вот он, корпус печати! — приветствовал его Журков.
Корреспондент смущенно отшучивался.
— Ты что же это, — кричал на него Журков, — засел на своем правом берегу, а левого и знать не хочешь? Река об одном береге не бывает. И Волга-матушка, она тоже о двух берегах. Смотри! Ведь я знаю: копишь роман... в пяти томах, с прологом и эпилогом! Не хватит тебе одного берега.
Зверев улыбнулся.
— Одного котлована, Артемий Федорович, и то на десять томов хватит! Только бы духу хватило!
46
Будучи в Староскольске на партконференции, парторг котлована рассказал Рощину о ковше Доценко.
— О! — сказал начальник строительства. — Это было бы чудесно. Только не копаться и не кустарничать! Скажи ему, чтобы завтра к одиннадцати был у меня.
О шитах Орлова парторг пока решил умолчать. Он опасался преждевременной огласки еще не завершенного замысла.
И вот Петр Доценко, вооруженный свитком чертежей, идет, утопая в песках, по улицам Староскольска.
Большой каменный двухэтажный дом, окрашенный в голубую краску. Возле дома в знойных барханах несколько «ЗИСов» и «Побед».
Прямо из стены дома вырвался пучок проводов.
В этом доме мозг строительства.
Творимые здесь чертежи и расчеты на лоснящейся, хрусткой бумаге, неукоснительно, в жесткие сроки, претворены будут в железобетон, в электроэнергию.
Слово, сказанное здесь негромким голосом в телефонную трубку или перед щитом селектора, обладает силой перемещать миллионы тонн косной материи; оно движет необозримым полчищем стальных механизмов и агрегатов; оно собирает в один узел мысли и усилия тысяч строителей.
Здесь главное управление, которому подчинено все: и правый и левый берега.
По высокой и крутой деревянной лестнице — дом-то старинный, купеческий — Петр Доценко поднялся во второй этаж, прошел коридором и, наконец, очутился в приемной начальника строительства.
Просторная комната. Белые стены. Широкие два окна. Высокий тамбур кабинетной двери: направо — к начальнику строительства, налево — к главному инженеру.
Прямо напротив входной двери стол, а за ним секретарша — светловолосая, статная, с капризно-медлительным голосом, особенно когда говорит в телефон, и с пухлыми малиновыми губами, которые она во время разговора едва приоткрывает.
Но видно, что у нее это не от кичливости, а как-то невольно, от сознания, должно быть, детального своего знакомства со всеми рычагами и приводами, рычажками и кнопками огромной стройки.
Ей просто приятно светить отраженным светом. Ей радостно, что ее голос узнают на любом участке и правого и левого берегов.
Приемная наполнялась.
Одни пришли к начальнику, другие к главному инженеру.
По-разному сидели ожидавшие приема: кто закинув ногу на ногу, кто привалясь к спинке дивана, кто с газетой; а тот — чертя что-то и вычисляя в записной книжке.
Вошел летчик управления. Поздоровался с секретаршей, назвав ее Лидой.
Слева от секретарши, на подсобном столике, целая стая телефонов разного образца.
Она ловко и быстро орудовала ими. Одна трубка зажата между плечом и ухом. В другую она бросила два-три слова и вот уже схватилась за третью.
Только слышались легкие звоночки да сухой звук опущенной на подставку трубки.
В одну из трубок Лидия Ивановна говорила сурово, с начальственностью в голосе:
— А это кто ж такую команду дал, дежурный диспетчер, что ли? Более чем стра-анно!..
В другую — сухо, бегло, самые обычные соединительные слова, но столь веским голосом, что соединяли тотчас же, без промедления и переспросов.
— Алло-у? — с легким и, как ей казалось, аристократическим подвыванием взывает она. — Девушка, Мамалыгина дайте мне.
В третью — нежно, воркующе, панибратски.
В четвертую, очевидно от Рощина, она только слушала, бросала короткое, исполнительное «да» и тотчас спешила исполнить приказание.
«Вот эта в темпе работает! — подумал Доценко. — У этой укороченный цикл!»
Он проникся большим уважением к девушке, хотя сначала она раздражала его певучим голосом и тем, что, занятая работой, все-таки не забывала прихорашиваться.
А из кабинета начальника изредка доносился гудящий добродушный бас: «Здравствуйте, дорогой!..»
Выждав мгновение, когда секретарша была свободна от телефонов, Доценко подошел к ней и, назвав ее Лидией Ивановной, сказал, что товарищ Рощин назначил ему прием на одиннадцать.
— Да? — словно обидевшись, сказала она. — Ждите. Товарищ Рощин ничего не забывает!..
Он поклонился и смиренно отошел.
Это смягчило ее. С молодыми мужчинами она вообще была чуточку ласковее.
Она позвонила Рощину:
— Леонид Иванович! Прибыл с третьего участка экскаваторщик Доценко.
Прогудело в трубке:
— Хорошо.
И секретарша пригласила его войти.
Петр вошел. За большим столом сидел начальник строительства. Перед столом — два больших кожаных кресла для посетителей. Большие окна распахнуты. Верхушка дикого тополя шелестела в самое окно.
Поздоровались.
— Садись! — Рощин указал на кресло.
Экскаваторщик сел.
Рощин был сегодня что-то особенно радушен и весел.
— Молодец! Одобряю! — начал Рощин, видя, что Доценко не знает, как и с чего начать. — Но только вот что: не вздумай задаваться, молодой рационализатор! Облегченный ковш уже применяется кое-где. Но в конкретных условиях нашего котлована твой ковш наилучший. Итак, значит, хочешь в Свердловск?