Рано утром Нина Тайминская побежала к Высоцкому. Он жил недалеко.
Высоцкий еще не вернулся.
Тогда Нина позвонила Журкову и попросила срочно принять ее.
49
— Ну? Что у тебя стряслось, доченька? — встретил ее Журков.
Нина рассказала.
— Купчиков замешался — добра не жди! — проговорил Журков.
Выйдя из-за рабочего стола, он забросил руки назад и стал прохаживаться. Гневно-брезгливая гримаса временами пробегала по его лицу.
— Уж этот мне кот в сапогах! — бормотал он. — Ну, погоди ж ты!..
Он снова сел в кресло, взял трубку и попросил соединить его с референтом начальника строительства.
— Товарищ Купчиков? — услыхала Нина. — Да, да, это я, Журков. Будьте любезны пожаловать ко мне, в политотдел. Да, да, сейчас.
По-видимому, Семен Семенович упирался, отговаривался. Журков повысил голос:
— Я знаю давно, что вы референт начальника строительства! Но с вами говорит начальник политотдела!.. Вот так. Да.
Он положил трубку.
— Сейчас будет здесь, — сказал он Тайминской. — А ты не уходи. Все выясним.
Постучав, бесшумно и гибко, какими-то семенящими шажками вошел Купчиков.
Никогда прежде не думала Нина, что человек может так вот упасть на спину перед сильнейшим, поднять, что называется, все четыре лапки кверху и стучать хвостиком о землю...
Тайминской стало душно.
Референт начальника не отрицал того, что около трех недель назад взял у Орлова чертежи щитов, что обещал их «продвинуть», а затем, как сказал он, заспешил, замотался и позабыл их в одной из прорабок участка.
Журков не на шутку встревожился.
— И они пропали? — задал он вопрос.
Купчиков в меру почтительно рассмеялся.
— Ну что-о вы!.. — пропел он.
— Где же они?
— В моем сейфе.
— Сходите и принесите.
— Слушаюсь!
— Постойте! — вернул его Журков. — Как объяснить, что на изобретении Орлова наросла вторая фамиилия?
Референт склонился и развел руками.
— Вы показывали кому-нибудь эти чертежи?
— Никому. Но вот какое тут может быть объяснение: я оставил сверток на правом берегу, а через неделю мне вернули его с одного из участков левого берега.
— Все ясно. Идите...
Через четверть часа Купчиков прислал в политотдел чертежи щитов Орлова.
Пробегая к своему кабинету, Купчиков увидал в приемной писателя Неелова. Референт так и кинулся к нему.
— Товарищ Неелов! Да что ж вы тут сидите?
— Пришел отметить творческую командировку.
— Так у меня же, у меня это проще всего сделать!.. Идемте, идемте! Боже мой! Давно вы сидите? Как же так?..
И, подхваченный под локоть, Неелов прошествовал в комнату референта.
Многие из посетителей не без зависти на него посмотрели.
— Что-то не пожилось вам у нас, — сказал секретарь-референт. — Впрочем, знаю, знаю... Увы! Наш начальник политотдела не всегда понимает, кто стоит перед ним...
— Да-а, знаете ли... стиль у этого человека явно не тот.
— А вы — Москва, — с нажимом проговорил Купчиков.
— Будьте спокойны. У меня в Москве состоится кое с кем откровенный разговор.
— Сделаете хорошее дело.
Лампочка в пепельнице, вспыхнувшая перед глазами референта, позвала его к начальнику.
Эта лампочка-сигнал была усовершенствованием самого Семена Семеновича: звонок он считал для себя унизительным.
А так посетители даже не догадывались, почему товарищ Купчиков вдруг встал и пошел в кабинет «самого» — Рощина. По-видимому, он вхож туда в любое время. Сила!
— Куда вы, к черту, запропастились?! — рыкнул на него свирепо Рощин.
Купчиков сжал губы, выпрямился:
— Меня срочно вызвал к себе начальник политотдела.
Рощин посопел, побарабанил пальцами и сказал добродушно-ворчливо:
— Нашел время... Ну, что там у вас? — Он протянул руку за бумажкой, которую почтительно и с достоинством держал Купчиков.
Тот с легким поклоном положил ее на стекло стола.
— Что-о? — с грозным недоумением прогудел Рощин. — Заявление об уходе? Знаете, Семен Семенович, я считал вас человеком умным и... порядочным. Да, да, не обижайтесь. Потому что в такие дни и с такой стройки бежать непорядочно. Что за манифестация? Чем вы недовольны?
— Я вынужден! — пощелкивая ногтями и потупясь, отвечал референт.
— Давайте без дураков, — резко сказал на это Рощин. — Я не любитель психологические загадки разгадывать. И некогда.
И Семен Семенович рассказал ему историю с затерянными чертежами щитов, о вызове к Журкову и обо всем, что произошло в кабинете начальника политотдела.
— Я виноват, — закончил он, — и готов понести любое наказание. Но в ту минуту, когда этот экскаваторщик почти насильно сунул мне свои чертежи, я даже не отдал себе отчета: что, зачем? У меня тогда от вас было очень срочное поручение, вы помните?.. Виноват и готов понести наказание. Но так третировать меня! Кричать на меня в присутствии постороннего! Ведь все-таки я ваш личный референт, а он...
И Семен Семенович заплакал.
Рощин едва сдерживал гнев. Не доверяя своему голосу, он молча, жестом руки отослал Купчикова.
И еще не закрылась за ним дверь, как рука Рощина схватилась за трубку телефона. В кабинете Журкова раздался звонок.
50
Измученный путешествием по району, промокший под почти не перестающим осенним ливнем, Бороздин со своим шофером Мишей темной ночью подъезжал к Староскольску.
Все наддавая и наддавая, упруго шел дождь, стучал по брезентовому верху риковского «козлика». Дороги размыло. В степи съезжали на целину. Но когда дорога вступила в просеку нагорного бора и некуда стало сворачивать с колдобин размокшего суглинка, то и совсем намаялись. А уж они ли, кажется, не бывали в передрягах!
— Да-а, Миша-а!.. — прокряхтел Бороздин, кидаемый то в один бок машины, то в другой. — Это еще счастье наше, что нам посулили, да не дали обкомовскую «Победу»: погинули бы мы с тобой на «Победе». А «козлик», он всюду проскочит.
Миша, шофер исполкома, только причмокнул в знак сожаления:
— Нет, Максим Петрович, не погинули бы и на «Победе». А оно бы, по вашей должности, солиднее.
Председатель исполкома вздохнул.
— Не заслужил, Миша. Осень у нас больно худая вышла. И семян не собрали. Ты слыхал, облисполком опять ходатайствует перед правительством о льготе по хлебопоставкам...
— Слыхал.
— Ну вот. Хватит с нас и «козлика».
— А мы тут при чем? Мы осадками не распоряжаемся! — возмутился Миша.
Бороздин промолчал.
Сквозь мутный полог дождя, едва пробиваемый светом фар, засверкали в черной котловине жирные огни Староскольска.
Подъехали бесшумно к воротам. Взлаяла собака и, узнав своих, смолкла. Миша дал гудок. Выбежала Наталья Васильевна, открыла калитку.
— Ох, бедные вы, бедные, вымокли до нитки! — сказала она, целуя мужа в щеку.
Бороздин ответил шуткой.
— А ты, мать, самоварчик нам... да чайничек поставь на конфорочку... да впредь по стопочке светленькой поднеси, рыжички-то ведь засолила! Вот мы и отойдем. Светланка не приехала? — спросил он, подымаясь на крылечко.
— Нет. Письмо получили: еще на месяц оставляют их... Как тоскливо без нее!
По голосу жены Максим Петрович и в темноте безошибочно определил, что близко слезы. Он решил резко перебить настроение жены.
— А это что? — спросил он с напускной строгостью и указал на яркий свет, бьющий сквозь ставни из комнаты девочек. — Стрекоза все еще не спит? Ведь одиннадцать часов скоро! Непорядок. Доктор сколько раз говорил: сон, сон для нее важнее всех лекарств.
— Да-а! — ноющим голосом оправдывалась Наталья Васильевна. — Поди-ка ты уложи ее, если она отца ждет.
Бороздин тихонько вошел в комнату девочек. Наташка сидела спиною к нему и писала письмо. Взвизгнув, она бросила перо на тетрадку, обернулась, вскочила на стул и обвила худенькими ручонками шею отца.
— Что же ты не спишь? — спрашивает Максим Петрович.
Наташка сидит у него поперек колен, свеся ножки в тапочках, и ласково трогает ухо отца.
— Я не спала, потому что Светлане письмо писала. А ты знаешь новость?
— Нет, Наташенька.
— Красное знамя опять у Светланы!.. — с победным видом возвещает Наташка.
Отец не вдруг-то сообразил, какое знамя.
— Ну? — поторапливает она его недогадливость. — Светланин берег обратно Красное знамя отвоевал!
Она ширит глазенки.
Максим Петрович стиснул ее, прижал к сердцу:
— Суха-арик ты мой!..
Наталья Васильевна позвала их к чаю.
У Бороздина привычка: когда иззябнет, отогреваться горячим крепким чайком, пить его вволю, до пота и притом с блюдечка, с пятерни.
Так он и пьет сейчас. Ворот рубахи расстегнут.
— Ох, мать, — говорит он, — добро! И умирать не надо!..
Громкий стук в наружную дверь в сенцах.
Бороздин поставил на стол недопитое блюдечко. Наташка бросилась открывать:
Мать удержала ее:
— Да сиди ты, сиди!..
Встает сама. Лицо у нее жалобное, досадливое.
— Не дадут человеку отдохнуть!
Стук повторяется, на этот раз требовательно, нетерпеливо.
— Сейчас! — кричит хозяйка. — Пожар, что ли? Господи, двери разобьют!
Она выбегает в сенцы.
— Кто? — слышится Бороздину и Наташке тревожный, вдруг потончавший голос матери.
— К Бороздину, — доносится угрюмый ответ.
Слышно, как звякнул вскинувшийся крючок. Кто-то вступил в сенцы. Топот сапог. Вскрик матери: «Ох!..»
Бороздин выскакивает из-за стола.
— Да кто это там?
Но не нужно бежать им навстречу: они уже перешагнули порог кухни. Их трое. Двое в кожаных тужурках, в фуражках кожаных, в сапогах — в непогодь это лучше всего. У одного тужурка оттопырена кобурою нагана.
Третий — солдат. С винтовкой. Он сразу же стал у дверей, чтобы никто не мог выйти.
Наташка в испуге приникла к отцу. Она так привыкла, что ее папка всех старше в городе и все ему повинуются.