— Не нравится, мадам, — язвительно говорил он, — прошу пройти ниже; там еще пекется на солнце один такой же несчастный, как я!
Он не договорил. По крутой аллее к фотографу спускалось почтенное семейство — супруги с мальчиком лет семи в большой белой папахе, в маленькой черкеске с газырями и с кинжалом у тонкого изукрашенного пояска.
Явно было, что и эти хотят увековечить себя в лермонтовских местах. Он кинулся им навстречу.
Прошел недалеко от них красивый, презрительно-томный, расслабленный юноша. В левой руке, бороздя землю, за ним волочилась палка, а правой рукой он надносил над ртом большую виноградную кисть и откусывал по виноградинке.
Увидев его, Нина поспешно поднялась со скамьи.
— Пойдем, — сказала она Лебедеву.
— Ты что? — спросил ее Дмитрий Павлович. — Ты знаешь его?
— Да. Это Игорь Андриевский — сын нашего главного инженера. Он прогремел там, у нас на стройке, своими похождениями. Ничтожная личность.
5
В светлом кафе сидел Неелов с женой. Супруги изрядно проголодались после «терренкура № 3» и теперь готовились покушать.
Они жили в Кисловодске «дикими», то есть вне санатория, без путевок. «Я хочу быть там свободным, а не прикованным на цепь режима, я — писатель», — говорил Неелов жене в Москве, и она согласилась.
Сейчас между супругами закипала ссора.
Неелов взял карту и принялся «по-знатоцки», как говорил он, выбирать блюда и напитки.
— Тэк-с, тэк-с... — приговаривал он, посапывая и глотая слюнки. — Биф-стекс, биф-стекс...
И опасливо взглядывал на жену.
Но она скорее всего и не слышала, что́ он там приборматывает, и целиком поглощена была содержимым своей большой сумки, раскрытой у нее на коленях. Жена Неелова была собою этакая «глинобитная» дама, пожилая брюнетка с густыми бровями и легкими усиками.
А он и совсем осмелел, увидя, что она безучастна.
— Ну, а тут что-о? — игриво пропел он, просматривая вторую страницу меню. — Ну, это для малолетних, в сторону. Ага! Вот это сурьезнее: коньячок «Двин».
И вдруг карта, вырванная у него рукою супруги, исчезла, открыв ее злое лицо.
— Анатолий! — произнесла она гневно-протяжным, низкого регистра голосом. — Ты с ума сошел? Я думала, ты шутишь. Ты забыл, что говорил тебе профессор Певзнер?
— Сколько раз просил тебя отвыкнуть от этих вульгарных выходок! — обозленный в свою очередь, бросил он ей. — Певзнер, Певзнер! — передразнил он. — Хотел бы я видеть, что кушают сами эти светила медицины! А пьют, наверное, одну аква дистиллята. Воображаю!
— Не злись, пожалуйста, — уже спокойным голосом сказала жена. — Тебе это нейдет. На голод ты жаловаться не можешь. И сейчас у меня все с собой.
Она стала снимать хрусткий пергамент с кувшинчика, а потом и с какой-то пестрой банки, только что вынутых ею из сумки.
Неелов бледнел.
Легкой поступью подошла официантка. Ожидая, остановилась.
— Дайте нам, милочка, по стакану кофе и два марципана. И... один чистый стакан и ложечку, — попросила жена Неелова.
Девушка записала и отошла.
— Вот сметана, — ставя кувшинчик перед мужем, продолжала Неелова. — А здесь творог. Все самое свежее. Сегодня брала. И я не понимаю, Анатолий, ведь ты же ужасно растолстел. Тогда зачем же тебе назначен террариум? Милый, у тебя же гипертония. Ну, не упрямься. В конце концов я отвечаю за жизнь Анатолия Неелова, я! Ну? Дурашка!.. — добавила она ласковым шепотом.
Но на этот раз даже и старое испытанное средство домашней безудержной лести ему, как писателю, не помогло смирить Неелова.
Упираясь обеими руками в край столика, он вместе с плетеным креслом своим отъезжал и отъезжал от стола.
Лицо его выражало готовность на все.
— К черту, к черту! — хрипел он с налитыми кровью глазами. — Я проклял тот день, когда я стал Анатолий Неелов! Эти непрошеные заботы всех и каждого о моем здоровье! Выдумали какую-то идиотскую гипертонию. Да я здоров, здоров как бык! И не души ты меня этой своей сметаной! У меня уже из ушей лезет сметана!
Не в силах более сдерживаться, он вскочил и злобно тряс руками перед ее лицом.
И вдруг заметил и тотчас же узнал академика Лебедева и Нину, которые, огибая их столик, проходили перед его глазами.
От неожиданности Неелов так и сел. Затем, опомнясь, выскочил из-за стола и остановил Нину и Лебедева.
— Боже мой! — радостно сказал он. — Кого я вижу? Дмитрий Павлович?!
Он поклонился Нине, но почему-то слегка погрозил ей пальцем.
— Вас я тоже узнал, — сказал он каким-то лукаво-восхищенным тоном, словно она была в маске, и вот все-таки он узнал ее.
Нина не могла вспомнить, кто это перед ней, и не торопилась с рукопожатием. Но когда Лебедев пожал ему руку, пожала и она.
А Неелов уже ласково обнял плечи академика и как бы подталкивал, вел его к своему столику.
Он в самом деле обрадовался их встрече, а втайне еще и видел в этом спасение от сметаны.
— Манюса! — сказал Неелов. — Познакомься: это Дмитрий Павлович Лебедев, академик. Мой друг. А это, Манюса, прошу любить и жаловать, Нина...
Он искательно глянул на нее, с застывшей улыбкой склонив голову.
— Владимировна, — помогла ему Нина.
Неелов молча кивнул головой: дескать, вспомнил, вспомнил, ну как же! Однако искательно-вопрошающее выражение осталось на его лице, это означало, что он ждет, чтобы Нина напомнила ему и фамилию.
— Лебедева, — услыхал он.
— Лебедева? — переспросил он растерянно. — Боже мой, что я слышу?.. — Секунду подумав, он понял. — Ну, поздравляю, поздравляю! — И Неелов разделился поклоном между Ниной и Лебедевым.
Наконец приглашенные были усажены. Наступил тот миг молчания, когда случайно встретившиеся еще не знают, о чем им разговаривать.
— Да-а, да-а! — несколько раз пробормотал Неелов и весело посмотрел на Нину и Лебедева. Вдруг он встрепенулся и схватил карту.
Всегдашнее желание острить не оставило его и на этот раз: уже безбоязненно бормоча список вин и закусок, он шутливо глянул на свою супругу и бросил ей реплику, понятную только им:
— На этот раз, Манюса, ваша карта бита! Беру бразды правления в свои руки. А это... — И, не договорив, он сделал над столиком смахивающее движение рукой. Это относилось к сметане и творогу.
И сияющий Неелов, ожидая, когда к их столику подойдут, опять оживленно заговорил:
— Да-а! Уж мы сейчас вспрыснем два радостнейших события: и ваш брак... и нашу неожиданную и радостную встречу. Однако я ничего об этом не знал. Семен Семенович Купчиков в своих письмах да и когда он посещал меня в Москве, ни разу о вашем браке не обмолвился. А он держал меня все время в курсе всего, что там совершалось.
— Это совершилось здесь, — сказал, улыбнувшись, Лебедев. — А кстати, кто это такой Купчиков? — спросил он, чтобы как-нибудь поддерживать разговор.
— Вы уже успели забыть? Но его все знают: и на строительстве и наши литераторы-москвичи. Семен Семенович — это секретарь-референт Рощина. Обаятельнейший человек! А вы не собираетесь еще побывать там? У вас же раскопки рядом.
— Боюсь, что нет.
— Жаль. А я так непременно! Ну-у! — воскликнул он. — Они за эти два с половиной года такое там натворили — не узнаете, не узнаете! Впрочем, что ж я вам рассказываю? — Он, улыбнувшись, опять склонил голову перед Ниной. — Но я, я непременно вернус на берега Волги. Вернус! — восклицал он все с тем же неприятно-жестким произношением звука «с». — Они молодцы! Весной у них через нижние шлюзы начнется судоходство. А на будущий год перекроют Волгу. На перекрытии хочу быть обязательно. Я вам признаюс, эпопея, о которой, помните, я вам говорил тогда, на Волге, она снова кипит в моей голове. Роман будет! Теперь там никто не станет мешать мне, не сорвет творческое настроение. Этот, как его? Ну, словом, этот Аракчеев с красным околышком, старик начальник политотдела...
— Журков? Артемий Федорович? — сказал Лебедев.
Неелов поморщился.
— Да, да, Журков. Признаться, я даже забыл фамилию этого ужасного человека. Его больше нет. Его смахнули. И в этом деле я сильно приложил и свою руку. Мне пришлось специально побеседовать кое с кем в Москве. Помимо личных моих впечатлений — а они были ужасны! — у меня были под рукой некоторые материалы, которыми снабдил меня Купчиков и...
«А он таки не умен!» — подумалось Лебедеву.
Нина резко поднялась.
— Что с вами? — испуганно спросил Неелов.
— Стыдитесь! Писатель! — пылая, бросила она ему, повернулась и пошла к выходу.
Лебедев тоже встал и, не глядя на Неелова, но поклонившись его жене и сказав ей тихо: «Простите», поспешно вышел вслед за Ниной.
Одно-два мгновения Анатолий Неелов сидел оторопелый, обескураженный. Затеми он кинулся вслед ушедшим.
— Простите! — говорил он. — Я не понимаю, что, собственно, произошло.
Не обернулись.
Тогда, вздернув руки и презрительно и недоуменно, он вернулся к супруге.
— Девчонка! Наглая! — хрипло и громко прокаркал он, рассчитывая, что они еще услышат. — Заарканила академика и уже думает, что ей все можно!
6
Сквозь гул и рокот морского наката слышался костяной стукоток влачимых морем галек и голышей.
Глубинно-зеленая волна с белым гребнем, бегущая на берег отвесной стеной, вдруг шумно и далеко напластывалась на плоские заплески и затем, будто обращенная в бегство, спеша, откатывалась, оставляя по себе отлогую гладь мокрых, сипящих песков, чистых-чистых, словно бы нарочно отобранных и плотно уложенных, песчинка к песчинке.
В эту мокрую и плотную песчаную гладь можно было глядеться.
И Нина, убегая от наката очередной волны и падая в хохоте под ее исполинским, неодолимым шлепком, успевала, привстав на руках, увидеть, как в зеркале, свое лицо в этой мокрой песчаной глади.
Но это длилось один лишь миг, а затем ее захлестывало, накрывало с головой; делалось по-настоящему страшно в этом первозданном гуле, и, наглотавшись соленой воды, дыша, как загнанная, Нина цепко схватывала протянутую руку мужа.