Затем в изнеможении падала на горячий песок.
Дмитрий Павлович, переволновавшись, принимался выговаривать ей за ее безрассудство.
— Нина! Так недолго и утонуть. Ведь ты же никогда не купалась в море.
Она смеялась.
— Дима, милый! Но я потому и веду себя так, что я никогда не видала моря!
— Ну, смотри! Но только помни, что и я утону вместе с тобой. Я говорю это совершенно серьезно, имей в виду!
Он не давал ей уплывать одной далеко, всегда плыл рядом, и когда решал, что уж довольно, то быстрыми мужскими саженками заплывал вперед, поворачивался к ней лицом и гнал ее к берегу.
И она подчинялась.
Дни стояли жаркие.
Они целый день проводили на горячих песках своего уединенного пляжа. Им посчастливилось: едва сошли они с поезда, как сразу же спрошенная ими абхазка сказала, что можно снять комнату у нее. Усадьба их на самом берегу. Только плетень перешагнуть. Сад хороший, большой. Кушай фруктов сколько хочешь!
Хозяина звали Миканба.
От узенькой улочки и от соседней усадьба Миканбы была отгорожена глухим забором; сад был тенист, других жильцов, кроме Лебедевых, не было; случайно вряд ли кто мог забрести, потому что и сад и полоса песчаных заплесков внизу, за плетнем, то и дело оглашались гулким, бухающим лаем огромного рыжего лобастого пса.
Эта уединенность, укрытость от чужого глаза, южное солнце и почти беспрерывное купание и загорание в двух шагах от дома и от сада — все это скоро привело к тому, что Нина преспокойно расхаживала по саду в распахнутом легком халатике, накинутом поверх влажного купальника. От этого было прохладно и долго держались неизъяснимая свежесть и запах моря.
Созревали цитрусовые, и весь сад от оранжево-желтых апельсинов, а особенно от огромных, похожих на солнце шаров грейпфрута целый день был как бы в закате.
А рядом — громадные гроздья черного винограда, похожие на негритянские кудри.
Высокие, каких никогда не видела Нина на севере, кусты роз и с белыми и с розовыми цветами высились на окраине сада, наполняя воздух благоуханием.
Нина все еще не верила, что так может быть, что вот так и живет, обитает множество людей в этом блаженном краю.
И ей показалось, что хозяин шутит, когда как-то в беседе сказал им, что вот, мол, если они захотят и на будущий год пожить у них, то лучший гостинец для него из Москвы будет картофель. А Нине думалось, что ей никогда не пресытиться фруктами.
Но едва прошла неделя-другая, как самих потянуло и к борщу, и к чесноку, и к селедке. Нина научилась у хозяйки делать такой шашлык и такое сациви, что старый Миканба клялся, будто никогда за всю свою жизнь не едал таких.
— Ай! — восклицал он за столом, обращаясь к Лебедеву. — Какой тебе хозяйка, какой тебе жена достался! В старое время я бы украл у тебя его!
Нина, как все северянки, впервые дорвавшиеся до моря, до южного солнца, жадно набиралась загару. Все ее стройное, сильное тело стало золотисто-смуглым.
Лебедев говорил ей, что от загара она стала какая-то иная, но еще прелестнее, еще краше.
Миканба был явно другого мнения. Он только неодобрительно покачивал головой, когда, тяжело ступая в своих кирзовых сапогах по сыпучему жаркому песку пляжа, волоча очередные «дары моря», разный деревянный лом, он проходил мимо того места, где они загорали.
И, наконец, не выдержал. Обратясь к Лебедеву, он укоризненно-жалостно сказал, указывая на Нину:
— Зачем его портил? Он, как приехал, был бэлий, бэлий! — При этих словах, сказанных каким-то особенно тонким голосом, видимо в знак восхищения, он зажмурился и поцеловал сложенные в щепотку пальцы. Затем широко раскрыл глаза и, всем своим лицом изображая скорбь и ужас, потряс вскинутыми руками. — А теперь?! Ай-ай-ай! Нэгр стал!..
Белая каменная хатка, отведенная им, стояла на самом обрыве, у чинары, осенявшей плетень и часть пляжа. Ее могучие, но уже старые, дуплистые корни со стороны моря были обнажены. Похоже было на пещеру. В бурю, в шторм море докатывалось до ее корней, а порою перехлестывало даже через защитный плетень, и утром прибрежная кромка сада была вся мокрая, словно после большого ливня.
Ночью в шторм удары разбушевавшегося моря в берег, гулкие, как канонада, сотрясали стены их хатки. И начинало казаться в черной непроглядной тьме, что это прямое, несомненное безумие — построиться над этой чудовищной, безликой, всепожирающей пучиной.
Первые такие ночи Нина не могла спать от страха.
— Знаешь, — напряженным, горячим шепотом говорила она мужу, — я боюсь, что дом наш обрушится вместе с берегом! Ты слышишь?
Она прижималась к его груди. Оба вслушивались. В наступившей тишине начинало казаться, что море бухает уже в самый угол домика возле их изголовья.
— Успокойся, — отвечал он, стараясь и обычным голосом и смехом рассеять ее страхи. — Вот завтра утром увидишь, как далеко от моря стоит наш домик, что это никак невозможно. Сама будешь смеяться.
Она все еще вслушивалась, приникнув к его плечу. Парное, как бы молочное дыхание ее полураскрытых, юных уст веяло ему в лицо. Он клал на ее обнаженное, прохладное плечо свою большую руку, гладил, успокаивал. И в этот миг странное чувство неизъяснимой жалости-нежности к ней вспыхивало где-то глубоко в его сердце.
Они вставали поздно.
И снова — море и солнце.
Шоколадного цвета шелковисто лоснящийся загар покрывал теперь все ее тело.
И от этого светлый след на руке от часиков и браслета стал до того четким против загара, что однажды Лебедев пошутил:
— Который час?
Они и подкреплялись на пляже: мясо, фрукты и молодое, неперебродившее вино, маджари.
Они много читали и беседовали. Нина спрашивала мужа о древней Греции, об античном искусстве. И, заслушиваясь его речами, она все с большей гордостью и любовью смотрела на него.
— Знаешь, ты — как море! — сказала она однажды. — В тебе утонуть можно! Как бы я хотела хоть чем-нибудь помочь тебе в твоих трудах.
— Девочка ты моя! — сказал он растроганно. — Чем же ты собираешься помочь мне? Ты же инженер, энергетик!
— Я уже все обдумала. Я решила изучить для тебя стенографию. Я буду записывать, когда ты говоришь. Ты и сам не понимаешь, какие у тебя, вот когда ты так, попросту разговариваешь, изумительные вырываются мысли, определения.
— Например? — спросил он, счастливый, растроганный, сдерживая улыбку.
— А вот хотя бы это...
Но он прервал ее:
— Не нужно записывать. Я счастлив, что ты хочешь быть помощницей мне. Но ты уже и теперь безмерно помогаешь мне в трудах моих.
— Я? — удивилась Нина. — Чем же это?
— Тем, что ты со мной.
7
Могучая и яркая красота южного берега охлынула душу Нины. Ей казалось странным, что ни встречные, ни те, кто обгонял их, не останавливаются, не восхищаются. Сама она то и дело останавливалась и отбегала на самую кручу берега, чтобы всей грудью вдохнуть запах моря и отсюда, с обрыва, еще раз окинуть взором его вздымающуюся, тяжко зыбящуюся, ленивую синь с белеющими на ней парусами и резкими сиреневыми на горизонте очертаниями миноносцев.
Лебедев и Нина долго стояли на крутизне, вслушиваясь в шум и грохот морского наката.
И Лебедев сказал Нине:
— Знаешь, это странно, но, оказывается, не мне только одному этот вот непрерывный гул приводит на память ту орудийную канонаду, которой опоясано было небо Москвы осенью сорок первого. Помню, как-то мы вышли ночью из академии и долго стояли над рекой и вслушивались. А вдали все небо было в непрерывных сполохах: шла великая битва! И вот уже тринадцать лет минуло!
Первое время у Нины вызывал глубокое восхищение и осенний рынок юга — этот буйный, щедрый и бесподобно яркий и многоцветный «натюрморт» всевозможнейших плодов, свежей рыбы и битой птицы.
Сладкая одурь изобилия привлекала сюда пчел, и они густым золотистым пологом кишели даже на дверях и на окнах фруктовых палаток.
Однажды Нина и Лебедев приняли участие в экскурсии на знаменитое ледниковое озеро, лежащее высоко в горах.
Но потому ли, что в горах их автобус был застигнут ледяным ливнем, переходившим временами в снежную крупу, или от выматывающей душу стоверстной винтовой дороги, а только прославленное у туристов озеро, стиснутое со всех сторон серыми скалами и обставленное огромными снеговыми горами, показалось ей мертвенно-мрачным, лежащим как бы на дне пропасти.
— Как чувствуется, что оно ледниковое! — сказала Нина. — Скорее бы уж домой!
«Домой» — это означало у нее море, их знойные пески, их белая хатка и этот поистине райский сад с его шарами-солнцами на ветвях.
Надолго врезался ей в память этот бесконечный винт выбитой в скалах дороги, то идущей по дну ущелий, то взбегающей на каменную полку над самой бездной, в которую боязно глянуть.
Вот все длится и длится подъем. С надсадным завыванием волчка мотор автобуса напрягает все свои силы. Чувствуется, что ему трудно. Там, где отвесные скалы с двух сторон стискивают каменный винт дороги, начинает казаться, будто некая чудовищная сила стремит жаркую, душную, пропахшую бензином коробку автобуса внутри спиральной каменной трубы. Центробежная сила так и притискивает людей то к одной, то к другой стенке.
Укачивает, как в море.
Зато какая же радость охватила всех, когда, мчась под уклон и уже с выключенным мотором, автобус вырвался, наконец, из последней нарезки этого каменного винта, к побережью, и даже сквозь бензин пробился и освежил ноздри могучий запах моря.
Когда они вошли в освежающую тень деревьев, перевесивших свои ветви через забор, когда звонко захлопнулась за ними калитка и они остались вдвоем, у Нины голова закружилась от счастья.
...Несколько раз с тревогой замечал Дмитрий Павлович на лице жены выражение какого-то тоскливого созерцательного раздумья.
Это причиняло ему боль, но спросить, что с нею, он почему-то не смел.
Маленькое и, в сущности, забавное происшествие многое раскрыло ему и глубоко омрачило его душу.