Прорезая их пляж, в море впадал ручей, берущий начало где-то далеко в горах. Ложе его было покрыто галечником. Вероятно, там, у своих горных истоков, ручей был бурным, быстрым и ледяным, но здесь он растекался медленными струями и был тепел от солнца.
И вот как-то двое соседних малышей лет пяти-шести, один абхазец — черноволосый, большеглазый, со стрельчатыми ресницами, а другой — настоящий русич, белоголовый и синеглазый, пришли поиграть на ручей и принялись неумело, еще беспомощно строить запруду. «Техника» у них была хоть куда: два игрушечных железных самосвала и две лопатки. Но тщетно они самосвал за самосвалом сыпали в ручей песок и мокрую гальку — вода лишь чуточку замутится и опять течет себе по-прежнему.
Нина встала с песка. Легким шагом подошла к ним.
— О, ребятки! — ласково сказала она им. — Так нельзя. Кто же так работает? Вы совсем плохо используете технику!
Малыши внимательно и доверчиво посмотрели на нее.
— Давайте-ка вместе плотины строить. Я буду у вас главный инженер. Ты — тоже инженер, — сказала она белоголовому мальчугану.
— А он кто будет? — И «русич» ткнул пальчиком в сторону своего друга.
— А он... — Нина на мгновение задумалась. — А он будет у нас начальником автотранспорта, — решила она. — Он будет машинами командовать. Возить нам стройматериалы. А мы с тобой строить. Он будет у нас называться: начальник АТУ. Будешь?
— Буду.
— А ты знаешь, что такое АТУ?
— Нет.
Нина рассмеялась.
— И согласился на такой ответственный пост!
Бутуз молчал.
— АТУ — это все машины-самосвалы вместе. Это автотранспортный участок, понял?
— Понял.
— Ну, вот и хорошо.
Дмитрий Павлович смотрел на свою юную супругу и на ее помощников, и его удивила та серьезность, с которой она взялась за «перекрытие» этого «русла». Вместо всей этой забавной возни достаточно было бы столкнуть в ручеек большой валун, нависающий над ним, и плотина была бы разом готова. Так нет же! Самосвал за самосвалом, каждый емкостью в две-три тарелки песку, подходил к месту «перекрытия».
В разгаре работ Нина, измазавшаяся в песке не хуже помощников своих, сердито глянула на мужа.
— Чем лежать, ты бы помог нам, — сказала она серьезно.
Ника так увлеклась, что, по-видимому, сама забыла, что это была только игра.
— Да я бы с радостью, но что я могу делать?
— Ты бы хоть вел учет машин!
Лебедев повиновался. Так на строительстве их «плотины» появился «учетчик котлована».
А потом его перекинули на доставку «шпунта». Это были палки, которые Нина забивала, изломав о колено, если они оказывались чересчур длинны. На ее округлых, загорелых коленях появились ссадины, а она даже и не замечала этого. Все были увлечены работой, как вдруг с берега послышался строгий голос матери «начальника АТУ», и ему срочно пришлось отбыть. Завершение работ было отложено. Но прежде чем отпустить их, Нина умыла им рожицы и дала им по кисти винограда.
— Тетя Нина! — спросил, уходя, толстощекий «русич». — А завтра ты будешь с нами играть?
— Буду, обязательно буду! — отвечала она и помогла мальчуганам взобраться на откос.
— Знаешь, — сказал ей Дмитрий Павлович, — вот сейчас я наблюдал тебя с ними и вижу, что ты и впрямь прирожденный гидростроитель. По призванию. Ты играла с ними, а сама вся преобразилась. Да нет, ты даже и не играла. Это для тебя была Волга. Ведь правда?
— Ну конечно! — призналась она. — А хочешь, я вот на этом ручейке так покажу тебе все, все главное, что там мы за эти два с половиной года сделали, что ты все поймешь. Когда ты приезжал к нам, то что же мог увидеть? Голый котлован, землю!
— Грунта́, — произнес он грустно.
— Ну, вот видишь, какой ты у меня способный гидростроитель! — Она рассмеялась. — Ну, так иди же сюда. Пусть это будет Волга...
Она присела на корточки над ручьем, вооружилась палкой и стала показывать и чертить на песке. Когда ей нужно было изобразить какую-нибудь насыпь, дамбу, она пригоршнями, не жалея рук, сгребала песок и гальки.
— Вот, вот... — приговаривала она. — Это сорок девятая дамба. Это подводящий канал. Здесь здание ГЭС. Ты помнишь, мы тогда обходили весь котлован?
— Да, да, помню. А где теперь этот твой свирепый друг, экскаваторщик этот, Орлов?
Нина вспыхнула.
— Постой, не перебивай! — ответила она. — Он здесь вот, на подводящем канале. Он и Доценко. Экскаваторы их перешли сюда... Ну, вот и сбил!
Ему показалось, что взор ее туманит слеза.
— Да, впрочем, что я! — вырвалось у нее жалобное и горькое признание. — Вот как бессильна я жалким своим словом эту бессмертную красоту выразить, — она повела рукой в сторону моря, — так и о том, что там, на Волге, у нас сейчас творится, разве же мне рассказывать?! И что можно из моих слов представить! А вот когда ты приедешь к нам опять...
И смолкла, взглянув на него.
Он отвернулся. Она поняла все и виновато взглянула ему в лицо. Лебедев отвел, почти отбросил ее руку, встал и зашагал к морю.
«Вот, — думал он, бурля резкими, большими шагами прохладную воду. — Она всем существом своим там, на Волге. Вот и проговорилась. А давно ли говорила мне о том, как будет помогать мне? «Изучу стенографию...» И вот!.. Но неужели же она всерьез, всерьез готовится снова уехать на этот свой котлован, жена моя? Ну и к черту, к черту!» — уже вслух произнес он, дразня и все больше и больше пробуждая в своем сердце мучительный гнев.
«А что же? — продолжал он растравлять себя. — Разве это пустяки — такая разница лет, как между нами? Она же почти сверстница моей дочери. В конце концов что знаю я о ее поколении? О том, чем живет оно, какой у них, у этих «рождения девятьсот тридцать первого», образ мысли, какие воззрения на все?.. А так тебе и надо, старый мечтатель! Вообразил, что его полюбят за то, что он учен и знаменит и «кладезь премудрости». И как все скоро забывается! Давно ли ты сам усмехнулся дружеской грустной усмешкой, когда услыхал, что академик Зеленцов женился на молоденькой, и, говорят, счастлив... Так же вот будут жалеть и тебя. Ну что ж, и заслужил!.. Боже мой, — с ужасом и тоской думал и думал он, — как же это я, тот, кто всегда с гордостью тайной сознавал, что ему присуще некое высшее и тончайшее чутье, остерегающее его от всего заурядно-житейского, пошлого, как мог я так ошибиться, поддаться иллюзии ее чувства ко мне?!»
Как потускнело все вокруг! «Что же теперь? Тянуть, продолжать обманывать себя? Нет, нет, уж лучше...» И неведомо как, из каких не сознаваемых человеком душевных темных глубин возникла вдруг у него мысль об исходе, о котором прежде он говорил не иначе, как с чувством холодного, почти брезгливого ужаса, — мысль о самоубийстве. Вот оно — море: заплыть, как можно дальше заплыть, истощить силы, вымотаться... Ему припомнилось, как, будучи еще юношей, он тонул однажды. У! Какая мука, неизъяснимая словом, когда захлебываешься, когда вместо воздуха, который жадно ловят легкие, вода, вода вливается в них!.. И, сам не замечая этого, он отшатнулся от того, что представилось ему в этот миг, и даже потряс головой...
В эту ночь он долго один оставался в саду. Ходил и думал. Не было выхода, нет, не было!..
Он вздрогнул невольно, когда неслышными шагами подошедшая в темноте Нина взяла его руку и прижала ее к губам.
8
За черным запотевшим зеркалом оконных стекол еще непроглядная осенняя темень. Шумит дождь. Пронзающий, заполошный звонок будильника подбрасывает руку Натальи Васильевны, лежащую на груди. С легким стоном испуга она просыпается. Сердце колотится.
— Ох, будило проклятое! Хоть бы шапкой его прикрывать... Больная от него я стану! — протяжным голосом жалуется она. — А ты уже проснулся, ждешь? — укоризненно и печально добавляет Наталья Васильевна. — Ну конечно, без товарища Бороздина там все рухнет, все дело остановится!
Бороздин бодро откашливается и потягивается, чтобы показать, какой он выспавшийся, сильный.
— Выспался, мать. Ведь осенняя ночка велика: спать — бока проломишь, глядеть — глаза проглядишь.
— Нечего сказать — велика: в час лег, а в пять встал! Доктор-то что тебе говорил?
— Ну, их слушать, докторов, они всех по курортам разошлют, работать станет некому! Вот на днях Волгу перекроем, тогда отоспимся. Кто сейчас у нас вволю-то спит? А вот тебе, Наташенька, надо бы спать, спать по-хорошему, по-здоровому! Говорил я тебе: не связывайся ты со мною, я ведь привык с петухами вставать, спи в Светланиной комнате. А мне без будильника-то нельзя. Сам я себе и завтрак разогрею и чаек вскипячу: теперь на газовой плите раз, два — и готово! А тебе сил надо набираться, здоровья. Понежилась бы!
Он произносит эти слова, уже озабоченно охлопывая карманы своей тужурки, проверяя, все ли он захватил, что нужно. Однако в голосе его ворчливая нежность. Он взглянул на жену и невольно задержал взгляд на ее полных смуглых плечах и на зубчиках белоснежной сорочки.
Наталья Васильевна еще в постели. Она и впрямь хочет хотя бы еще несколько минут понаслаждаться этой неодолимой изнегой грубо нарушенного утреннего сна.
Она отвечает мужу, не поднимая ресниц:
— Набралась уж и так. Нанежилась... С ума, скажут, сошла на старости лет!
На ее лице блуждает странная не то улыбка, не то усмешка.
— Ну, что ты, мать! — возражает несколько смущенный Бороздин. — Кто это так посмеет? Сорок лет — какая же это старость?
В светлой, уютной кухоньке своей двухкомнатной квартиры Наталья Васильевна поит Бороздина чаем. Сейчас они одни. Светлана в ночной смене: она — моторист на насосной, водоотливочной станции большого котлована. В этом году она кончает вечернее отделение индустриального института. Завтрашний инженер!
«Как время-то бежит, боже мой, боже мой! И вот уже и пусковой год надвинулся — грозный год, — либо гордости нашей перед всем народом и торжества всенародного, а либо... Да нет, нет, как сметь и подумать об этаком!»