А потом сказал, сокрушенно вздохнув и жалостно посмотрев на Бороздина:
— Не во времени дело. Разве годы старят? Ты, Максим, скрывать не стану, сильно постарел. Пожалуй, не вдруг бы и признал тебя, если бы на улице встретил... Глаза только прежние: горят... Да-а! — И, опять вздохнув, закончил: — Подержали недолго, а коготки знать! Нечего сказать, наградили! А ведь как же ты работал — ни себя, ни других не щадил!
Наступило молчание.
Наталья Васильевна, хмуро потупясь, кусала губы и то приподнимала, то вновь опускала крышечку чайника.
Бороздин резко встал.
Кулагин удивленно глянул на него.
— Ну, вот что, гостенёк, — произнес Бороздин как будто и спокойным голосом. — Посидел, и хватит: пора и честь знать! Давай, давай, давай! — добавил он попросту и взял при этом Олега Степановича под локоток.
Тот обомлел. Лицо у него налилось кровью. Он отшатнулся на стуле, уставясь на Бороздина. Не верил он, что это к нему.
— Максим, ты с ума сошел?! — вырвался у него хриплый возглас.
— Ты что, не слышишь?! — закричал Бороздин. — А ну?!
Кулагин поднялся на ноги, глянул на хозяйку.
— Наталья Васильевна, он у вас... — начал было он с гневной важностью, но договорить ему не пришлось.
— Ну, не хочешь добром!.. — И Бороздин в неистовом гневе схватил его за пиджак и выставил в коридор, а оттуда, распахнув ударом ноги дверь, прямо на лестницу: затрещали перила.
Слышно было, как шлепнулся выброшенный вслед гостю плащ его.
Бороздин вернулся в комнату, тяжело дыша, руки тряслись.
Никогда, никогда еще в жизни своей не видала его таким Наталья Васильевна. Ей стало страшно за него.
— Ну, успокойся ты, успокойся! Максим, Максим! — повторяла она, хватая его за руки. — И в самом деле, с ума ты, что ли, сошел?
Он отбросил ее руку.
— Отстань! — выкрикнул он. — Много ты понимаешь!..
И опять, словно бы Кулагин все еще стоял перед ним, он выкрикнул с гневом и отвращением:
— Ах ты, утроба несчастная!.. Сострадатели!.. Жалельщики!..
10
Серый осенний рассвет. Но уже готовятся к выезду на линию. Обширнейший двор АТУ ярко освещен. Хлопки и нетерпеливый рокот выстроившихся к выезду самосвалов. Стальные емкие кузова тяжеловесных «ЯЗов», «МАЗов» и «ЗИСов», как их ни чисти, ни мой, хранят на своих бортах белесые потеки бетонной смеси.
Запах солярки и бензина пробивается сквозь свежесть утра.
Слышатся мужской хохот, шутки, а порою и перебранка.
У некоторых машин еще идет последний крепеж и смазка, проверка тормозов и всевозможные там подтяжки. Звякает металл о металл.
Здесь, на осмотре, и электрик, и аккумуляторщик, и диспетчер, и начальник АТУ, и, наконец, парторг Бороздин.
До выхода машин остается еще около часу.
Парторг беседует с людьми, беседует и о производственных делах, и о личных, и о международном положении.
Особый разговор с комсомольцами, с молодежью. Чем ознаменуют они 35-ю годовщину выступления Ленина на III съезде комсомола?
Перекинется словечком с партгрупоргами и агитаторами.
Вот Бороздин круто оборачивается к белому, под шиферной крышей, одноэтажному домику и указывает на большую алую полосу призыва: «Навстречу XX съезду КПСС!»
А чуть пониже взывает плакат: «Гидростроевец! Помни! 10 октября — наполнение котлована здания ГЭС!»
— Сейчас что? — говорит Бороздин. — Сейчас вся наша агитация и пропаганда — острием сюда! Тревогу надо поднять в его душе, тревогу: сроки проваливаем! Нет у нас с вами более великой, более неотложной задачи, как перекрыть Волгу! Так и говорите прямо: либо позор, либо честь!
И эти его слова, призывно, страстно и бодро кинутые им, ударяют в сердце куда сильнее, чем если бы он выступил сейчас с пламенной речью, оснащенной самыми гордыми и разительными цифрами.
Не беда, что бороздинские «семинары» агитаторов зачастую происходят под открытым небом, например где-либо на эстакаде бетонной, водосбросной плотины, откуда открывается на обоих берегах Волги поистине неописуемая, заставляющая изнемогать слово дивная панорама всей величественной стройки, близящейся уже к завершению.
Проводит он эти семинары и по воскресеньям, в виде экскурсий на правый берег, в Лощиногорск, на «Большой котлован» — котлован здания ГЭС.
Обычно Бороздин со своими совершает тогда восхождение на Богатыреву гору: оттуда еще виднее, еще грандиознее, и тогда дух захватывает у того, кто смотрит, — у всех этих людей, сознающих что и его сила, и его самоотверженный труд, и его разумение вложены в эти миллионы кубов земли и бетона, в эти сотни тысяч тонн стальных конструкций и арматуры, которые уже стали зданием ГЭС.
И ширятся и ширятся тогда крылья духовной мощи у каждого, кто стоит на Богатыревой горе, и мнится тогда она ему Горою Света!..
— Товарищ Бороздин, — слышится чей-то откровенно смущенный голос. — Вот все слышу по радио: «Дух Женевы, дух Женевы». А кто она такая — эта Женева?..
Шоферы и слесари хохочут. Сыплются непрошеные, подсоленные грубоватой шуткой объяснения:
— А ты что, письмецо ей хочешь послать: так, мол, и так — я слесарь шестого разряда, заработок имею приличный, года рождения такого-то?..
Задетый огрызается.
— Брось трепаться!.. По себе судишь: «заочницам» своим уж счет потерял. Как где про знатную доярку прочтешь или ткачиху, сейчас ей письмо строчишь, да еще и карточку свою прилагаешь... Я про серьезное спрашиваю.
Бороздин унимает ребят и коротко, просто объясняет, что такое «дух Женевы». Он не забывает попутно пожурить вопрошавшего за то, что тот не читает газет.
Шофер оправдывается:
— Да когда тут читать? Только до постели дотянуться!
Товарищи поправляют его:
— Брось заливать! Поменьше бы квадратно-гнездовым способом увлекался, было бы время и на газеты.
Бороздин усмехается: ему-то уж известно, что распить поллитровочку «квадратно-гнездовым» — это значит распить ее в складчину, вчетвером.
Не любит Максим Петрович уводить в кабинет прогульщика, любителя «туфты», охотника «сработать налево», лихача, повредившего машину, нет! Куда полезнее считает он и поругать при всем честном народе.
Вот стоит перед ним шофер Фунтиков — рыжий детина, с ухмылкой. Пьяный, завалился он со своим «ЗИСом» в канаву. Его перевели в слесаря. Лишили прогрессивки.
Партийное бюро АТУ долго возилось с этим Фунтиковым. Парень стал выкарабкиваться. Но вот только что он снова попался, взимая «калым» с целой свадьбы — человек двадцать: и шафера и дружки с перевязью из полотенец, все честь честью. Жених с невестой, склонив друг к другу головы, сидели на скамье, спиной к кабине шофера, а дружки и весь прочий свадебный чин пьяно толклись, как песты, — плясали в тесном пространстве самосвала.
Тут и захвачен был снова автоинспекцией шофер Фунтиков.
— Ну, что ж мы с тобой, Фунтиков, делать будем? — угрюмо вопрошал Бороздин. И угрюмо слушали обступившие их водители и ремонтники. — Чаша терпения нашего переполнилась. Наказание тебе будет, — резко, по-деловому закончил секретарь партбюро.
Народ загудел.
— Довольно с ним церемониться! — закричали товарищи. — Всех нас марает. К чертовой матери его со строительства, а там пусть хоть зальется — не наша печаль!
— Алкоголик!
Бороздин, глядя горестно на Фунтикова, сказал:
— Видишь, Фунтиков, какое настроение у товарищей против тебя?.. Не знаю, что и делать с тобой. Ну ладно, — решительно произнес он после короткого раздумья. — На строительстве еще потерпим тебя, ну, а галочку придется поставить: к перекрытию Волги допущен не будешь.
Максим Петрович вынул записную книжку.
Фунтиков побелел. Часто заморгал, затряс головой, чувствуя, что не произнести ему ни слова.
Несколько раз открывал он свой большой, толстогубый рот, но потом, видно, отчаялся сказать что-либо, а только махнул безнадежно рукой и зашагал в дальний, темный угол двора.
И вдруг наступило молчание.
Секретарь партбюро резко повернулся и пошел к входу в мастерские.
Но двое братьев Костиковых, а с ними Грушин заградили ему путь.
Бороздин, несколько удивленный, отступил на шаг и, запрокинув голову, глянул в сурово-простые лица обоих братьев.
— Ну, — сказал он, — уж если два братана-великана загородят тебе дорожку, сдавайся!.. А тут еще на подмогу сам Грушин. Ну, что стряслось? Слушаю вас.
— Товарищ Бороздин, — как бы одним густым голосом сказали братья Костиковы и запнулись, глянули на Грушина.
Тот «принял эстафету».
— Максим Петрович! — тихо, но убежденно заговорил лучший из водителей левобережья. — Не надо, не ставьте вы ему галочку. Тогда конченый он будет человек. Он ведь и детишкам своим в письме похвалился, что, мол, папка ваш будет Волгу перекрывать. Он здесь без семьи, оттого и куролесит... Комнату бы ему: он бы семейство свое выписал... Исправится. Поможем!..
— Поможем! — единым голосом подтвердили братья Костиковы.
— Так... — сказал в раздумье Бороздин. — Вы что же? Вроде как бы на поруки его берете?
— Точно, — сказал, улыбнувшись, Грушин.
И тогда старший Костиков произнес необычно длинную для него речь:
— Вы, товарищ Бороздин, не сомневайтесь. От нас ему никуда не вырваться. — Он наподобие гайки повернул свой огромный кулак, и вдруг так очевидно стало, что Фунтикову некуда будет деться из этих дружеских рук! — Уж раз сказали, что поможем, значит доведем!
— Ну, только для вас, ребята, — строго сказал секретарь партбюро. — Ладно. Снимаю галочку.
«Галочка» означала, что отмеченный ею шофер не будет допущен к перекрытию Волги. Бороздин прошел в кабинет. Сел. Задумался.
«Да! — размышлял он. — Журков, Журков! Ведь это я его мысль подхватил. Хорош мужик был! А вот тоже поставили галочку. И что с человеком сделали! Ну, да ничего: доищемся, чья рука и за что галочку эту ставила, на то мы и коммунисты. Доищемся, спросим!»