Помолчали.
— Хорошо, — начал опять Бороздин. — Ну, а Кусищев?
— Что Кусищев? — И начальник строительства хмуро покосился с высоты своего роста на спутника. — А то, что, как выяснилось, «речной наш адмирал» одними премиальными изловчился себе пятьдесят пять тысяч за два года притачать!
Рощин остановился пораженный.
Кусищев был заместителем Рощина по речному флоту Гидростроя и по добыче и доставке так называемых нерудных материалов.
18
Пески — крупнорубчатые от гусениц. И рачительный трактор-тягач все ходит взад и вперед по отлогому спуску к бухте, и стрекочет, и задыхается, и стелет, и стелет все новые и новые рубчатые дорожки.
На отдаленных отрогах бухты вода недвижна, словно стекло. Плоскопустынный, круто срезанный берег, удвоенный отражением, кажется широким обручем, перепоясавшим бездонное небо. Крик чайки. И если не взглянуть на остальную, на рабочую часть залива, то возникает в душе на какой-то миг чувство далекой тоскливой пустынности этих мест, чувство забвения.
Но вот ворвавшийся в плоские берега осенний волжский ветер незримой горстью схватил эту водную гладь, рванул, и вот уже вода непроницаемо посерела, и коленкоровые шатерчики волн жестко заплескали о берег, обгоняя друг друга.
И сразу же, принесенные ветром, охлынули человека рабочие звоны, лязги, стук, звяканье, и пронзительный свист огненных лезвий бензорезов, и величественный грохот подъемных кранов — этих великанов стройки, и яростная, хлопающая трескотня отбойных молотков и пневматических дрелей; и тут же, в каком-то странном противоречии с этим царством моторов и металла, звонкое, молодецкое тяпанье плотницких топоров и сочный хруст отворачиваемой щепы.
Запах разогретых смазочных масел мешается с запахом теса и свежестью воды.
Странный флот заполняет бухту! Вдоль излучины берега, вплоть до узкой горловины, выводящей на стрежень Волги, выстроились громадные стальные баржи серо-голубого цвета. Низ у них выкрашен в красное. Строй их грозен, могуч. Что-то от боевых малых кораблей чудится в этом строе. Да и впрямь, разве не на великую битву с исполином-рекою выведет их сейчас человек! Вот у самой горловины, готовый к выходу, стоит сцеп четырех барж. Они попарно сплочены борт о борт. А затем уже эти сдвоенные понтоны перекрыты поперек несокрушимым накатом-настилом. Он в три ряда: сперва балки стальные, поверх них накат деревянных бревен и, наконец, настил — доски неимоверной толщины.
Но есть и такие сцепы, что в них только две баржи. Зато против этакой любая четверочная покажется лодкой, не больше. Эти пойдут на самый стрежень, на стремнину прорана.
Завершается обустройство последних сцепов. Их всего десять. И на каждом готовом сцепе реет алый флаг. Ветер крепчает. Хлопающий трепет алых полотнищ сливается в один жесткий грохот, заглушающий голоса.
— Около девяти баллов! Дозвонился! — зычным голосом кричит начальнику, выбегая из прорабки, стройный, могучий юноша в матросской тельняшке, с красивым и резким лицом уроженца Кавказа.
Это старший прораб всей бухты комсомолец Асхат Пылаев.
Его черные длинные волосы ветер поднял в какой-то смерч.
Снизу, со сцепа, приставя ко рту мегафон, ему кричит начальник наводки моста старый капитанречник Ставраки:
— Мертвяки закопаны?..
— Да! — отвечает криком Пылаев.
— Крепите на мертвяк! А то сорвет к черту! — гулко, как из сундука, ревет мегафон.
— Есть крепить на мертвяк! — кричит Асхат.
— Гена! — орет он, в свою очередь, бригадиру комсомольско-молодежной бригады плотников и пронзительно, в два пальца свистит.
Этот свист у Асхата нечто вроде условного знака, он означает аврал и для той и для другой бригады: и для монтажников стальных конструкций наплавного моста и для комсомольско-молодежной бригады плотников, чьим вожаком является двадцатидвухлетний Геннадий Ложкарев, комсомолец, недавно демобилизованный.
Впрочем, только двое в его бригаде не комсомольцы, а в армии отслужил каждый. Да и в бригаде монтажников всё сплошь комсомольская молодежь. Только старшой у них, слесарь и электросварщик Углеев, человек пожилой. «Это наш дядька Черномор!» — посмеиваются ребята. В монтажники-верхолазы идет только молодь. Опасна эта работа. Что там «под куполом цирка»!
Бригадир плотников Ложкарев, крутолобый упрямец с подрубленной, льняного цвета челкой и коротко постриженным затылком, зоркий, смекалистый, хваткий, — это задушевный дружок и верная опора во всех делах и начинаниях Асхату Пылаеву. И чего только не знает этот двадцатидвухлетний юноша! В пятнадцать лет он был «фабзайцем» на стекольном заводе у себя в Брянской области. Там он изучил слесарное дело, поработал и с каменщиками, но больше всего на свете полюбил почему-то плотницкий топор. А в армии ему помогли стать плотником высшего разряда. Приехал сюда, на гидроузел, по комсомольской путевке, а тут начальник земплотины ему говорит: «Это хорошо, что мы такого плотника заимели, как ты. Да что нам один плотник? Нам до зарезу вот-вот целая бригада по-надобится на обустройство моста!» — «Будет вам и бригада!» — «Ой, парень, — сощурясь, сказал тогда начальник земплотины, — боюсь, не бахвал ли ты! Откуда ты их возьмешь, плотников? Дефицитнейшая стала профессия». — «А вы разве не знали: плотник плотника родит?» — пошутил Ложкарев. «Ну, а по-серьезному?» — «А по-серьезному...» Тут Гена Ложкарев вынул из кармашка красную книжечку — путевку комсомола — и, показывая ее начальнику, спросил: «Много у вас на земплотине с такой вот книжечкой?» — «Немало. А что?» — «А то, что дайте мне с десяток молодцов с такой вот книжечкой — через две недели будут у вас плотники что надо!.. Только сам буду выбирать!» — добавил он. Ему это с радостью разрешили.
И Ложкарев свое обещание выполнил. Ложкаревская плотницкая бригада в бухте Тихой, «парни с красными книжечками», скоро прославила себя. И уж сюда однажды заехал на легковой прораб Беленький. Словно вербовщик, жадным оком осматривал он комсомольскую бригаду. А это были самые горячие дни. Еще не ввели тогда в бухту второй плавучий кран, и случалось, ложкаревцы по-старинному ворочали балки, вздымая их на взмокшие плечи. Лес сперва грузили на небольшую баржу, затем гребная лодка тянула ее, сколько надо, к берегу бухты. И уж здесь начиналась выкатка вручную. Что же делать? День-другой покричали и дедовское «раз, два — взяли!». А все ж таки не дрогнули!
Беленький, стоя на горе, у прорабской, глотал слюнки, озирая работу комсомольско-молодежной бригады. Дела у него по гостинице шли никудышные.
— Эх, товарищ Пылаев! — с медовой задушевностью воскликнул он. — Это не плотники у тебя. Это орлы! Дайте мне их денечка на три! Верну
с благодарностью. Не беспокойтесь: я привезу вам приказ Рощина.
Асхат Пылаев оторопел. Но это длилось одно лишь мгновение. И вдруг знойная аварская кровь заговорила! Он молчал, но его антрацитовой черноты и блеска глазищи все ширились и ширились. Беленький отступил. Но, придержав его за плечо, старший прораб бухты Тихой наклонился над ним и вполголоса — чтобы не соблазнялся народ! — сказал ему куда как неласковое слово.
— Вы с ума сошли? — закричал полномочный прораб «министерской» гостиницы и коттеджей. — Вы ответите! Хулиган!..
— Отвечу, — сказал Пылаев. — А только помни: приедешь Ложкарева у меня отнимать, мы тебя... утопим. Гена! — крикнул он тут же своему другу и заместителю на бухте. — Слышал?
— Слышал, — отвечал тот. — Будет сделано!
Беленький отбыл.
Не прошло и часа, как в прорабке бухты Тихой раздался телефонный звонок. Секретарша Рощина потребовала к телефону старшего прораба «обустройства моста» Асхата Пылаева.
Асхат взял трубку. Вот что он услышал: «Товарищ Пылаев! Вам безотлагательно надлежит дать объяснительную записку на имя начальника строительства: что побудило вас в крайне грубой форме ответить на запрос инженера Беленького?»
Асхат Пылаев — аварец по матери, русский по отцу — безупречно владел русской речью, говорил без малейшего акцента. Но тут, видно, та крайняя ярость, в которой он все еще находился, взяла свое.
— Дэвушка! — задыхаясь, крикнул Асхат в телефон. — Мне сейчас некогда записки писать. А начальнику так скажите: Пылаев говорит — мат законный!
И звонко положил трубку.
На другой день после этого происшествия Рощин приезжал на «диспетчерку» в бухте. Проходя мимо Асхата Пылаева, он вместо ответа на его приветствие лишь нахмурился и внушительно погрозил ему пальцем.
19
Ураган, ворвавшийся в бухту, был страшен. Сцепы так и плясали, как поплавки. То один, то другой высоко выметывался среди остальных, обнажая красное днище, и снова упадал в хляби. В бухте словно воды прибыло. Огромные волны с рокотом накатывались на отвесный песчаный берег и местами рушили его.
Но самое опасное было то, что вдоль всей бухты развело отлогий сильный колышень, вздымавший и раскачивавший баржи обоих плавучих кранов. Это грозило катастрофой.
Ставраки бесновался. Коренастый, в капитанской фуражке речника, с резким лицом и как бы злобно перекошенным ртом, он то кричал что-то в мегафон, хотя и без него обе бригады, рассыпавшиеся по всей бухте, вершили свое четко и быстро, как моряки в бурю, а то начинал чертыхаться и колотить мегафоном о перила и топать ногами.
— Без паники, без паники! — время от времени орал он в мегафон.
Но в эти мгновения ребята повиновались лишь командам Асхата да своих бригадиров. И когда сквозь рев и шум ветра долетело это заполошное «без паники!», многие переусмехнулись, несмотря на аврал.
Ставраки ругался:
— Вот так бухта Тихая, черт бы ее побрал! Потеряем понтоны!
Но все сцепы были уже спасены. Можно было и отдышаться и отереть пот.
Вдруг раздался невнятный далекий крик откуда-то с высоты. Все глянули: крановщик одного из плавучих кранов кричал, высунувшись из окна кабины, и подавал рукою сигналы бедствия: его исполинский кран сорвало с причалов и теперь быстро несло вдоль бухты прямо на задние сцепы.