В тот же миг Гена Ложкарев подал зычную команду своим, и вот уже Ваня Крепилов, Петя Люлькин, Коля Фирсанов, Володя Михно, Миша Сидоров — короче говоря, вся комсомольская плотницкая бригада кинулась в лодки.
Вокруг огромной, как корабль, баржи плавучего крана их лодки казались долбленками каких-нибудь океанских пиратов, берущих судно на абордаж.
Гремят о палубу и сверкают стальные тросы — все делается без крика, почти без слов, как будто единый разум, единая воля живут во всех этих сильных и проворных юношеских телах. И вот уже перед самым, казалось бы, неминучим сокрушительным ударом о сцепы баржа плавучего крана остановлена.
Но управление стрелою крана было все же утрачено. Тормоза отказали. Заклинило. А на гигантской решетчатой стреле высоко-высоко повисли застропленные бревна. Издали они — как щепотка спичек в руке. Но ахни одна такая «спичка» с этакой выси о любой из понтонов, и вот — пробоина, или же в щепки разворотит надпалубные надстройки.
Асхат Пылаев кричит, чтобы оттянули кран. И ложкаревцы на своих «долбленках», гребя изо всех сил, влекут баржу крана на открытое водное пространство. Но яростный ветер и волны снова гонят кран в сторону сцепов.
Гена Ложкарев, задрав голову, одно лишь мгновение стоит раздумывая. Решение принято.
— Расстропить! — слышится его звонкий голос. Легко сказать «расстропить!». Это же не ниткой, в самом деле, опутанные спички!
Но уже услышана его команда. И лучший из монтажников-верхолазов Саша Бурунов, ленинградский комсомолец, прибывший на эти берега по путевке ЦК ВЛКСМ, кинулся к наклонно вздыбленной стреле и вот уже взметнул свое ловкое тело, словно на параллельных брусьях работая. И стал быстро и цепко карабкаться. У него совсем юное, обветренное, скуластое, румяное лицо, ясные глаза и застенчивость девушки. Он в серой робе с наплечниками. Кепку он снял и отдал товарищу.
Все затаили дыхание. Смотрят.
И вот он уже спускается по стальному тросу на связку застропленных бревен. Какой он маленький отсюда!
Что-то делает — споро и быстро — над тросами. В одной руке у него какой-то короткий стальной штырь, в другой — молоток.
— Вира! — во весь голос кричит он сверху.
Стремительно вскарабкивается по тросу вверх и, обхватив его, застывает, глядя вниз. А из связки застропленных бревен вдруг выскальзывает одно — летит в воду, его догоняет другое, третье...
Одно за другим бухаются они в воду; прорвав ее, надолго исчезают в пучине, и вот их нет, нет, как все равно человека, прыгнувшего с вышки, и вдруг выныривают, высоко выпрыгивают оттуда «по пояс». И уж только потом плашмя снова шлепаются на воду.
Стальные опустевшие стропы раскачиваются высоко на полотнище неба.
Ложкаревцы на своих лодках, вооружась баграми, окружают драгоценную флотилию понтонов — готовятся отводить; отталкивают прочь наплывающие бревна.
Но вот ураган упадает так же внезапно, как низринулся в бухту.
И, как нарочно, в это время очнулся динамик, и голос гэсовского диктора провещал: «Внимание! Ожидается очень крепкий ветер с огромной скоростью — до 16 метров в секунду, близкий к шторму. Немедленно прекращайте работу и закрепляйте краны!
Повторяю...»
Ребята, еще тяжело дышащие, в пару, расхохотались:
— Вот спасибо!
20
На берегу бьет колокол обеденного перерыва.
Едва пообедали, в молодежный барак после диспетчерки заходит Кусищев, «речной адмирал». Гулко здоровается. Присаживается. Закуривает, угощает папиросами.
Завязывается разговор.
— Славный был у вас аврал, — говорит он. — Молодцы!
Ребята молчат.
— Отсюда можете себе представить, что это было бы на Волге! Расшвыряло бы весь наш мост... Хорошо, что есть служба погоды, — говорит он.
— Точно, — отзывается чей-то голос.
И снова молчание.
Матрос комсомолка Зина Нагнибеда несмело подходит к Кусищеву.
— Товарищ Кусищев! — говорит она. — Я к вам.
— Ну, ну, слушаю.
— Товарищ Кусищев, — говорит она чуть не со слезами, — Помогите мне: я у себя, в Челябинске, была уже крановщик. Сколько мне это трудов, муки стоило!
— Ты по путевке?
— Да.
— Так, так... Слушаю.
— А здесь меня отдел кадров левобережного СМУ матросом на понтоны... Я не хотела. А они говорят: если откажешься, будешь считаться как дезертир.
Матрос Зина заплакала.
Хотя и сочувствуя ей, ребята засмеялись:
— Эх ты, нюня, а еще матрос!
Рассмеялся и Кусищев.
Он усадил ее, стал утешать и расспрашивать. Записал фамилию ее обидчиков.
— Черт знает что! — проворчал он. — Это у нас еще не изжито: приезжает парень или девушка — электросварщик, слесарь, нет, на вот тебе — таскай кирпичи или мусор! Ну ничего, матрос Зина, не плачь! Я из них сок выжму. Будешь на кране. Вот тебе рука моя!
Он пожал ей руку и встал. Прошелся вдоль барака, поморщился, увидев просветы на улицу меж досок.
— Да, незавидно живете. Но ничего, ребятки, не долго. А сейчас буквально задыхается строительство.
Он стал говорить о трудностях и о неотложных задачах четвертого квартала.
Комсомольцы слушали его внимательно.
— Товарищ Кусищев, — подал голос Пылаев. — Уж очень нас здесь в забросе держат.
И все подхватили: посыпались жалобы на отсутствие ларька, на редкую смену постельного белья, на то, что нет уборщицы, на то, что отдаленные на восемь километров от города, они в воскресенье должны ходить туда пешком: не выделяют машину, и так далее, и так далее.
Речной адмирал выслушал их мрачно. Молча встал и, приложив руку к козырьку, направился к выходу.
Его остановил Асхат Пылаев.
— Что же вы, товарищ Кусищев, и слова не удостоите?
— Оставьте разводить демагогию! — устало-брюзгливым голосом возразил Кусищев. — Я, кажется, с достаточной ясностью обрисовывал вам положение!..
Асхат как злым лезвием провел по нему взглядом сузившихся глаз.
— Нам — трудности, а себе легкую жизнь устраиваете?!.
Кусищев тяжело задышал, всем своим громадным телом насунулся на Пылаева, рука у него сжалась в кулак.
Он резко повернулся к двери и вышел из барака на улицу.
21
Двадцатого октября супруги Лебедевы возвратились в Москву. Когда они вышли из лифта и, поставя чемоданы, Дмитрий Павлович позвонил, Нине стало страшно. «Да неужели за этой вот дверью с медной яркой пластинкой, на которой значилось: «Академик Дмитрий Павлович Лебедев», — отныне ее дом? Неужели она и есть та, о и будут говорить: «Супруга академика Лебедева»? Как это странно, как это непонятно все-таки!
И Нина невольно отступила и спряталась за его спину, чтобы он вошел первым.
Но он улыбнулся и, ласково положив ей руки на плечо, снова поставил ее впереди себя.
— Нет, нет, — сказал он, — хозяйка должна войти первой.
А за дверью вдоль по коридору уже слышны были торопливые шаркающие шаги.
Нина знала, что это спешит старая няня и домоправительница Варвара Тихоновна, вынянчившая Верочку.
Слышно было, как лязгает вынимаемый трясущимися руками затвор дверной цепочки.
Дверь распахнулась. Седая, невысокая ростом старушка во всем черном и в черной кружевной наколке смотрела на них.
— Здравствуйте, нянечка! — радостно, громко сказал Дмитрий Павлович.
Старушка слегка всплеснула ручками, тихо вымолвила «ой» и вдруг побежала, побежала от них и скрылась в двери столовой.
Нина и Лебедев переглянулись.
— Ничего не понимаю, — шепнул он. — Правда, она у нас вообще с причудами малость.
Дверь в столовую была распахнута. Они вошли.
Нянечка стояла лицом к ним и дрожащими руками подносила им хлеб-соль.
— О няня! — растроганно сказал Дмитрий Павлович.
Нина обняла ее и поцеловала.
— Варвара Тихоновна! Да какая же вы чудесная! — вырвалось у нее от всего сердца. — Вы... вы как мать!
— Ой, да уж знает и как зовут меня! — удивилась старушка. — А красавица-то какая! Сжалился над ним господь!
— Сжалился, няня, сжалился! — весело подтвердил Дмитрий Павлович.
Варвара Тихоновна присела с Ниной на диване и все любовалась ею и вздыхала от счастья.
— Так, стало быть, круглая сиротиночка ты у нас, ни отца, ни матери у тебя нет! — попричитала няня, узнав, что отец Нины погиб в 1941 году на фронте, а мать умерла в Ленинграде во время блокады. — И никого-то у тебя нету родных?
— Брат. Полярный летчик. Он женат уже.
— Видно, тяжко же тебе пришлось в жизни-то, — продолжала старушка. — А вот не сдалась же: на инженера выучилась. Умница, умница! А у нас тебе счастье будет. Уж ты поверь мне. — Тут она перешла на шепот, хотя Лебедева в комнате не было: ушел переодеться. — Потому, говорю, счастье, что он-то у нас хороший, добрый, хоть и кричу я на него порой. А и как же не кричать? И кушать забудет, если не напомнишь. И до двух часов ночи все сидит и сидит. И люди-то к нему все ходят, отдохнуть не дадут: одному — то, другому — другое. А он, если откажет кому в чем, так после и сна, бывало, лишится: «Ах, няня, зря я ему отказал, надо было помочь!» Ну, и пользуются, кто половчее да понахальнее. Я уж которых и по своему разумению, своей властью спроваживаю.
— Няня, зачем так?
— Ведь я не то что прогоняю. А так же вот, как, бывало, Зинаида Семеновна покойная: «Его нет дома». Или: «Отдыхают». Или: «Нездоров он».
— Они хорошо жили? — несмело и разом вспыхнув, спросила Нина.
Прежде чем говорить, няня подошла к двери И поплотнее ее закрыла.
— Не скрою от тебя, деточка, ничего, — зашептала она. — Не тем будь помянута покойница, а только не было ему от нее сочувствия. Только что денег, денег подавай побольше. Да наряды, да театры, да в заграницу ездить. Как самого-то пошлют в чужие страны, она уже не отстанет, нет! И навезет оттуда всякого тряпья. Мотать деньги — первая у нее была страсть. А его-то вовсе не призирала. Не обихоженный он был у нее, без внимания. Сколько моего смыслу-уходу хватало, я присматривала за ним.