— А Верочка?
— Что Верочка! Добрая она у нас и отца без памяти любит. А так... вроде как на мальчишку было задумано, да на девочку поворочено!
Нина не поняла.
— Ну, к дому вовсе не способная. Еще в школе бывало: велосипед да какой-то тир. А потом, как студенткой стала, будто и поумнела и по ученой части пошла, да только не по той, что отец. Вот и не выговорю сразу-то... Геолог. Замуж вышла. В Ленинграде живут. Да только слава, что в Ленинграде. А больше скитаются.
— Как скитаются?
— А так: с весны до глубокой осени все где-то по горам, по тайгам. Вот увидишь на карточке-то. Муж-то у нее такой же. Ну, зиму поживут в городе, а там и опять. Детей нету. «Не хочу, — говорит, — себя связывать!» Нынче-то ведь на этот счет у нас просто! Ой, нет, — как бы тревожно спохватилась она, — и думать не хочу, что и ты у нас такая же. Только тогда мне помереть будет спокойно, когда и твоего ребенка хоть покачать успею, — выходить где уж!..
Беседу их прервал Дмитрий Павлович.
— Ну, Нина Владимировна, — сказал он, впервые для важности назвав Нину по отчеству, — пока готовится ванна, прошу вас обозреть и принять ключи от ваших владений!
Он шутливо церемонным поклоном пригласил ее начать осмотр комнат.
— Хорошо, — отвечала она. — Обозреть я согласна, а уж ключи пусть остаются у того, у кого они были.
И она поцеловала в щеку Варвару Тихоновну.
Старушка была растрогана.
Он провел ее в свой кабинет. Нина осматривала эту обширную комнату с чувством трепета. «Так вот где работает он, вот где пишет своего «Святослава»!
Первое, что бросалось в глаза в кабинете академика, — это были книги, книги и книги. Добротные, хотя и не застекленные книжные полки обнимали почти до потолка все стены. Не уместившиеся на полках громоздились и на креслах, и на диване, и прямо на полу.
Сопровождавшая «обход» няня пожаловалась новой хозяйке:
— Уж не осудите, Нина Владимировна, ко своим книгам он мне и дотрагиваться не дает. Пыль, говорит, смахни, а перешевеливать и не смей.
Дмитрий Павлович шутливо прикрикнул на старуху:
— Ишь ты! Не успела новая власть в Дом вступить, а она уж и жаловаться!
На стенах не было ни портретов, ни картин.
Зато у одного из простенков высилось отлитое в полный рост гипсовое изваяние — «Летописец Нестор» Антокольского.
Нина узнала:
— Это Нестор?
— Да, Нина, этот человек был великим ученым своего времени. Равного ему наша область, то есть история, в средние века не имела.
— А для чего барометр у тебя? — удивленно спросила она.
— Барометр? О! Историку без барометра нельзя. Вещь первой необходимости!
Академик расхохотался, и она поняла, что он шутит.
Тут вступила няня:
— Это, Ниночка, я по этой штуке смотрю: погоду узнаю. Как ему одеться: в калошах выйти или без калош, шапку надевать или шляпу.
— Ага! Учту, — улыбнувшись, сказала Нина.
И еще одна забавная подробность этого строгого и простого кабинета кидалась в глаза: на обширном рабочем столе академика лежали громадные ножницы на привязи. Да, да, вбит был небольшой гвоздик в край стола, к гвоздику привязана бечевка, а на ней ножницы: словно конь на приколе.
Дмитрий Павлович, затаив улыбку, молча смотрел на Нину. Она подошла к столу, взяла ножницы — бечевка натянулась.
— Не понимаю, — произнесла она.
— А это знак непрерывной моей войны с женским царством, — объяснил он, кивнув головой в сторону Варвары Тихоновны. — А особенно, когда Верочка приедет. Ну, тогда ножниц не доищешься: чуть им выкраивать что-нибудь — сейчас хвать мои ножницы. На место никогда не кладут. А мне приходится вырезок много делать. Это уж третьи купил. Вот и привязал...
— Бедный! — Нина быстро отвязала веревочку от ножниц и выбросила ее в корзинку для бумаг.
Вошла в спальню, где торжественно высились две широкие кровати карельской березы и сверкало большое трехстворчатое зеркало.
И вдруг, взглянув на стену, Нина радостно ахнула и даже всплеснула руками: натюрморт Альховского, тот самый, от которого она в Кисловодске, на выставке ленинградских художников, глаз не могла отвести, теперь каким-то чудом оказался здесь, на стене их спальни.
И повешен он был так, что каждое утро, проснувшись, она могла увидеть его.
Картина была невелика размером. И ничего-то особенного, натюрморт как натюрморт: фрукты, кринка да еще развернутая книга с изумительно написанным листочком прозрачной бумаги-прокладки. Листочек этот чуть приотстал, и мнилось: повей легонький ветерок, и он с чуть слышным шелестом перелистнётся...
Словно бы вновь переживала те часы в Кисловодске!
На выставке тогда сидела за столиком девушка со списком всех выставленных картин. Там были обозначены и цены. Нина полюбопытствовала и внутренне ахнула и смущенная отошла: этот маленький холст стоил двенадцать тысяч рублей.
Нину растрогала та особая душевная тонкость, нежность, которую проявил Дмитрий Павлович, подарив ей эту картину не там, в Кисловодске, а именно теперь, когда они муж и жена.
Торжественный обход молодой хозяйкой ее владений был закончен и... чуточку омрачен.
Сразу как выйти из кабинета, была сбоку дверь еще одной комнаты. Нина остановилась, ожидая, когда Дмитрий Павлович откроет и пригласит войти.
Но он не сделал этого, а стоял смущенный.
Вместо него объяснила все Варвара Тихоновна:
— Это у нас Верочкина комната, — попросту сказала она. — И всегда уж на запоре. Один ключ с собой увезла, а другой мне оставила. И только, говорит, для уборки, а шевелить ничего не смей, а то, нянька, голову оторву! Да и оторвет — этакий сорванец. Когда приезжает — первым делом смотрит, не входил ли кто, не переставил ли кто чего в ее комнате... А почему она так сторожит? А потому, что прежде-то эта комната Зинаиды Семеновны была.
22
Однажды в Доме ученых, на концерте, профессорша Д. со своей дочкой, молодой вдовицей, устроили ей «встречу» примерно такую же, какой подвергнута была в театре Анна Каренина: во-первых, обе дамы показали вид, что они не заметили поклона Дмитрия Павловича, когда он и Нина проходили меж рядами кресел; во-вторых, как только стало очевидным, что Лебедевы усаживаются в том же ряду, обе дамы быстро перешепнулись и пересели.
Жена профессора Д. избрала своим «амплуа» бросать обличительные слова кому только ей вздумается, не взирая на годы и звания. Ее сторонились.
Теперь, проходя из зрительного в белоколонный зал столовой, к столику, в сопровождении дочери и ее подруги Лили́ , профессорша Д. громко, и даже рассчитанно громко, говорила:
— Это ужас: говорят, Лебедев взял ее прямо из какого-то котлована. Говорят, она простой экскаваторщик! И вы ее видели, Лили, ну, что он мог найти в ней?
Лили, уже не молодая, постная блондинка, с длинным и тонким, как пластинка, носом, придающим ей унылость, лишь сочувственно вздыхала.
И профессорша закончила так:
— И, помимо всего прочего, носитель такого имени, как Дмитрий Павлович Лебедев, не может считать свой брак только своим личным делом: он академик, он знаменитый ученый. Жена должна достойным образом представлять его в обществе. Вот он собирается скоро в Софию, в Белград, в Стамбул. У него там будут ответственные встречи. Представляю! Пусть это останется между нами, Лили, но вы знаете, что одно время Лебедев посещал наш дом довольно часто, и, конечно, не ради меня... И что же? Я скажу, как чужая, беспристрастно, а вовсе не потому, что это дочь моя: разве не могла бы она достойно представлять его в любом обществе, она, вдова профессора, привыкшая с юных лет вращаться в академических кругах?.. Наконец, простите меня за откровенность, но одно время нам казалось, что он без особой нужды участил свои визиты к вашему отцу. Конечно, они люди одного дела, коллеги, но все-таки!
Лили покраснела и потупилась.
— Не смущайтесь, Лили, эта ваша тайна известна только нашей семье. И притом совершенно случайно: только потому, что наши парадные выходят на одну площадку...
Никогда прежде не подумал бы академик Лебедев, что он обязан был согласовать свою женитьбу с профессоршей Д.!
Ужасаясь, негодуя, дивясь, вскрыл он однажды и анонимное письмо. Печатными, раскоряченными буквами там было начертано: «Вы — историк. Вы связаны с Востоком. Вам небесполезно получить еще одну крупицу восточной мудрости: «Когда старый женится на молоденькой, он уподобляется неграмотному, который покупает книжку в надежде, что ее прочтет сосед».
Дмитрий Павлович плюнул и расхохотался. Это хоть было не лишено остроумия. Однако думал ли он когда-либо, что найдется в такой среде хоть одна душа, способная на анонимку!
Он горько задумался. Нет, он много и много раз всматривался в свое чувство к Нине. Вся кровь его была насыщена этой любовью, дышала ею, излучала любовь. Не только ее тело, голос, но один стук ее каблучков, доносящийся из соседней комнаты, стакан чаю, принесенный ею в его кабинет, ее шубка, ботинки, шпилька, оброненная ею у него, — ну, словом, все-все, что исходит от нее, связано с нею, воспринималось им как радостное чудо, вступившее в его одинокую жизнь.
А разве не любит и она его?
Да и какое им дело до этого? Ведь вот они с Ниной не бегают же и не разузнают, кто на ком женился и сколько лет мужу и сколько жене. И какая, в сущности говоря, была бы торгашеская пошлость, выходя замуж, заранее прикидывать: а когда муж может умереть, на сколько годов будет счастье? Да пусть на год, на два или на три года, лишь бы это было подлинной любовью, подлинным счастьем. А главное, это тот могучий прилив, нарастающий напор творчества, который он чувствует в себе с того времени, когда Нина стала его женой. Вот же он перед ним, на столе, заветный труд, в котором оправдание перед наукой и народом всей его жизни! До нее, до Нины, почти от самой юности, одни только думы, одно только всматривание в предмет, и все как-то не считал, что уже пора обмакнуть в чернила перо и начать писать: все почему-то страшился погрузить плуг своей мысли в эту целину — Святослав и Византия. А годы уходили и уходили. А теперь? И академик Лебедев с чувством гордости и счастья похлопал ладонью по большой стопе свежеисписанной бумаги: это был почти уже готовый вчерне первый том его заветной работы.