— Напрасно так думаете! — возразила Нина.
— Ну, полно, полно, — поспешил успокоить ее Журков. — Это я пошутил. Вот и Вася подтвердит, что не одни только экскаваторщики, а весь отдел материально-технического снабжения, весь гидростроевский «мэтээс» до сих пор добрым словом поминают твое изобретение — эту самую вулканизацию кабелей.
Дмитрий Павлович встрепенулся.
— Ниночка, что я слышу? — сказал он. — У тебя даже изобретение есть? Скрывала, скрывала!
— Да пустяки! — смутилась Нина. — И никакое не изобретение, а скорее — приспособление. И не одна, а нас было трое...
Нина назвала фамилии.
Но Орлов не согласился:
— Нет, нет, Нина. Это уж ты оставь! — И, обратясь к Лебедеву, он объяснил суть изобретения Нины. На строительстве чрезвычайно огромной была потребность в резиновом электрокабеле для разного напряжения. Один только правый берег делал годовую заявку на шестнадцать тысяч метров. Кабели то и дело повреждались: их каучуковая оболочка часто оказывалась пробитой. Причины были разные: то бульдозер переедет — порвет, то автомашина, то, перетаскивая кабель, зацепят его обо что-либо рвущее, режущее. Как бы там ни было, этого кабеля завозить не успевали. И вот Нина додумалась не выбрасывать поврежденный кабель, а тут же, на месте, вулканизировать его, то есть подвергать горячей обработке и вновь возвращать его обкладке прочность и упругость. Это дало огромную экономиию.
— И скромничать тут нечего, Ниночка, а имеешь полное право гордиться, — закончил Орлов.
Их беседа вскоре как-то сама собою разбилась: Нина душевно беседовала с Александрой Трофимовной, а потом ушла с ней на кухню и стала помогать ей готовить ужин.
Время от времени, накрывая на стол, Нина появлялась в столовой, и тогда Журков вовлекал ее в разговор.
Орлов больше слушал, как беседовали Журков и Лебедев. А беседа их становилась все оживленнее, все жарче.
Глаза у Артемия Федоровича горели, он не мог усидеть на месте, ходил во время разговора взад и вперед, как-то особенно, по-журковски, взрыкивая, и то сжимал кулаки и приостанавливался, метнув огненный взгляд из-под седых бровей на своего собеседника, а то вновь принимался быстрым шагом ходить по комнате.
Нине отрадно было смотреть на него в эти мгновения.
В кухне им с женой Журкова слышен был громкий его голос, и Александра Трофимовна, улыбаясь довольной улыбкой, сказала:
— Как хорошо, что приехали: словно его живой водой вспрыснули. Как прежний!..
И вдруг крупная слеза покатилась у нее по щеке.
Нина встревожилась.
— Александра Трофимовна, милая, что с вами? — Она принялась ее утешать.
И вот что поведала ей Журкова.
Первое время после ухода на пенсию он бодрился и, казалось, был по-прежнему деятелен. Его знали здесь. Он окружен был доверием и почетом. Выступал со статьями в районной газете, читал лекции о претворении в жизнь великого ленинского плана электрификации страны. Его вскоре пригласили преподавать военное дело в одном из институтов, затем избрали в ревизионную комиссию их большого жилищного кооператива — словом, на Артемия Федоровича был спрос всюду, где нужен был человек огромного опыта в строительстве и руководстве, человек с авторитетом и безупречной честности.
Александра Трофимовна боялась поверить, что он так просто и мужественно перенес то, что произошло с ним; радуясь и бодря его, она жила в постоянной тайной тревоге.
И однажды ожидаемое ужасное совершилось: Артемий Федорович вернулся от кого-то пьяный, больной. И с тех пор словно камень вдруг рухнул с горы и покатился по наклону.
— Я ничего не могла с ним поделать. Стал пить от меня тайком. Вот и сейчас я знаю, что у него в книжном шкафу, за книгами, спрятана бутылка коньяку. Предлагала ему лечиться, да не рада стала, что заговорила об этом. «Мне, Артемию Журкову, лечиться от пьянства? — закричал он. — Да ты с ума сошла! Как ты оскорбила меня, Саша!..» Ах, Ниночка, да что рассказывать?! Сколько таких ужасных часов пережила я!..
Нина была потрясена. Она молчала.
— Ой, — спохватившись, сказала Александра Трофимовна, — пойдемте к ним: проголодались, наверное, все, да и что-то уж очень раскричался мой Артемий...
А он и впрямь раскричался. Кричал же он на Орлова.
В то время когда Нина и Александра Трофимовна хлопотали на кухне, между мужчинами шел оживленный разговор о делах гидроузла. Вдруг Журков резко оборвал разговор и сказал:
— Да что это, право, мы с тобой, Вася, никак из своего котлована не вылезем? Я давно горю нетерпением узнать, Дмитрий Павлович, что у тебя лично, в твоем котловане истории нового сделано? Ты же знаешь, я — стихийный историк, или, лучше сказать, болельщик отечественной истории: еще там, на Волге, немало досаждал тебе. Да и разве один я?.. Ты знаешь, твоя лекция о Святославе — она сильно отдалась и среди этих товарищей, рождения двадцать восьмого — тридцатого. — Он кивнул при этом в сторону Василия Орлова. — Помню, комсомольцы обращались ко мне: нельзя ли, мол, попросить академика Лебедева написать массовую брошюру — «Святослав». Я тогда отвечал им и позволил себе поделиться с моими ребятками вашим намерением: скоро, говорю, ждите выхода в свет капитальной работы Лебедева: «Святослав и Византийская империя». И вот ждем, ждем: скоро уже четыре года ждем, да-с!.. — с добродушной язвинкой в голосе закончил Журков.
— Ну, уж немного осталось потерпеть, — сказал Лебедев. — И первый мой авторский экземпляр будет вот в этом книжном шкафу.
Журков приложил руку к сердцу.
— Смею спросить, когда же? Доживу ли я до этого радостного часа?
— Ну что вы, Артемий Федорович! Я полагаю, первый том «Святослава» — «Волжский поход» — мы подготовим к печати в январе будущего года.
— Да что вы? — обрадовался Журков. — Это совсем иное дело. А то, признаюсь, я стал уже опасаться, что ваш труд никогда не станет достоянием широких масс... — Вдруг он хитро сощурился. — Однако позвольте полюбопытствовать, кто это «мы», если только я не ослышался?
— Нет, почему же? Вы не ослышались, — спокойно отвечал ему академик. — «Мы» — это и есть мы. — Тут он рассчитанно помолчал и закончил словами, которые заметно разочаровали Журкова: — Мы — это я, автор, и мой рабочий секретариат...
— Ах, так?.. А я думал...
— Рабочий секретариат, воплощенный в одном лице: моя Нина Владимировна, — закончил Лебедев и с подчеркнутой почтительностью повел рукою в сторону Нины.
Журков, довольный, рассмеялся.
— Ах вы, шутник!.. Разыгрываете старика... Ну что ж! — продолжал он со свойственной ему быстротою перехода уже совсем другим, торжественно-приподнятым тоном. — Я рад, что с первого знакомства нашего с Ниной, еще тогда, на аэродроме, не ошибся в этом товарище... И если она представляет собою секретариат академика Лебедева, то я верю, что «Святослав и Византия» скоро украсят мои книжные полки, а не останутся только в области устных выступлений этого уважаемого ученого. И позвольте мне попросту, невзирая на столь важное звание этой молодой особы (жест в сторону Нины), сказать ей, как прежде, на Волге: молодец, Ниночка, ей-богу, молодец!..
В этот-то миг Орлов и взорвал Журкова своей язвительнои репликой:
— Скоро ж вы простили, Артемий Федорович, «беглянке с котлована»! — сказал он и рассмеялся.
Журков стремительно повернулся к нему, сердито сверкнул глазами, слегка притопнул ногой.
— Я знаю, что говорю! — звонко и запальчиво закричал он. — Не лови меня на слове. Мало ли, что я мог сказать шутки ради!.. Нет, это не тот случай: это не бегство с котлована, отнюдь. Она и сейчас энергетик котлована, и, может быть, более великого, чем наш с тобой, земляной котлован, где ворочает грунта твой «УЗТМ-три», — котлована отечественной истории! Ибо история в конечном счете объемлет все: всю материальную и духовную культуру человечества. Недаром же Маркс наукой наук называл историю. Надеюсь, помнишь? И то, что я сказал: «котлован истории» — это вовсе не пустая метафора. Истинная историческая наука — она заложена, она созидается лишь в наше, советское время и в нашей стране: это марксистско-ленинская история. Да!.. И это прежде всего история моего Отечества. У меня на глазах был заложен, углублен, бетонируется и армируется этот «котлован» и воздвигается величественное и несокрушимое здание истории нашей Родины. Ты читал «Дым» Тургенева? — вдруг резким вопросом Орлову перебил он свою речь.
— Кажется, читал, — несколько смутившись, отвечал тот.
Журков сердито фыркнул.
— Кажется! — передразнил он. — Так вот, позволь тебе напомнить: там есть некто Потугин. Кто он такой, этот Потугин, Тургенев дает понять его высказываниями, афоризмами, так сказать, об истории своего народа. Вот он что изрекает: «Даже самовар, — говорит, — и лапти, и дуга, и кнут — эти наши знаменитые продукты — не нами выдуманы». Вот он во что веровал, сей неумирающий тип, оставивший по себе потомков. Да! — с жаром воскликнул Журков. — Нечестивые потомки Потугина еще и теперь бродят среди нас. И они с пеною у рта вскидываются на каждого советского патриота, если он осмеливается утверждать, что трудами наших историков и археологов бесспорно доказано, что вплоть до Батыева нашествия народ наш обладал высокой культурой — и земледельческой, и градостроительной, и, наконец, в области искусства и ремесел. Еще в первые века нашей эры Черное море именовалось Русское море. В древнейших скандинавских сагах Киевская Русь называется Страна городов, Гардарик!.. Но что говорить о временах древних! Попробуй заяви перед потугиными наших дней смело и прямо, что Ломоносов раньше Лавуазье сформулировал закон сохранения материи и энергии; что радио — это Попов, а не Маркони; что первым открыл превращение энергии света в энергию электрического тока Столетов; что родина первого электрического двигателя — Россия... Ну? Ты лучше меня должен помнить: история энергетики — это уж по твоей специальности.
Журков, все еще пылая и негодуя, остановился перед Орловым и требовательно-отцовским взором посмотрел на него.