И, как бы повинуясь этому взору, Василий Орлов смущенно сказал:
— Помню, конечно... Ну... Трансформатор — это Яблочков и Усагин; двигатель переменного тока — Доливо-Добровольский... Ну, что еще? — И видно было, что в нем самом разгорается желание еще и еще подкреплять слова Артемия Федоровича прославленными русскими именами. — Петров... Лодыгин, — продолжал он. — Электрическое освещение в Париже называли: русский свет!..
— А! — вырвался радостный возглас у Журкова. — Русский свет! А попробуй скажи это перед господами потугиными, что с тобой будет? Зашикают, зашипят на тебя: «Квасной патриотизм, квасной патриотизм!» Что же им еще остается делать, этим голубчикам, когда история против них?! Историю не подменишь. Труд советских историков — труд великий, патриотический. Это политическое воспитание масс в духе беззаветной преданности Родине. Вот что такое история! Вот на каком котловане трудится самоотверженно, вдохновенно ученый Лебедев. И если моя Нина, так осмелюсь назвать ее по-старому, по-отцовски, ныне его жена, друг и помощник, если она призвана разделить эти труды, пускай в роли самой скромной помощницы, исполать ей!.. Вот как я смотрю на это. А ты...
И, еще раз метнув на Орлова сердитый взгляд, Журков, раскрасневшийся, взбудораженный, быстрым движением расстегнул ворот гимнастерки и дрожащей рукой стал наливать в стакан воду из графина.
За чаем был подан коньяк. Артемий Федорович отодвинул от себя маленькую рюмочку. И Нине показалось, что глаза его злобно сверкнули на Александру Трофимовну.
— Этот наперсток ты, Шура, забери. Я старый солдат. Дай-ка мне лучше мою стограммовочку... Впрочем, нет! — тут же отменил он свое распоряжение. — С коньячком я предпочитаю свой способ. Вот так.
Он быстро наклонил над стаканом бутылку, налил, помешал, отведал.
— Прекрасный получается напиток! Дайте-ка, я вам... — Он налил коньяку в чай Орлову и Лебедеву.
Нина успела прикрыть ладонью свой стакан.
— Нет! — решительно покачала головой Нина.
— И это называется электрик экскаваторного парка! — пошутил Журков.
— Сейчас я шофер легковой машины московского парка. А. вы знаете, что это звание и... не совместимы, — возразила она, явно отводя его шутливый тон, и взглядом указала на бутылку.
Журков слегка смутился. Рука его с бутылкой дрогнула.
— Ага! Дошло. Резонно! Молодец! — проговорил он, отставил и закрыл пробкою коньяк.
После чая он пригласил их в свой кабинет.
— Вот видите, — сказал он, подходя к стене и указывая на большую карту Волги и на отдельную карту-картину в красках, изображавшую их гидростанцию уже в готовом виде. — Вот видите, что если моя бренная физическая оболочка пребывает здесь, в этом унылом Подмосковье, то мысли мои — они всегда и неизменно там! Ты только что, Вася, удивился, что я точно знаю и помню, кто именно дал первый блок в сетке и кто волнистой асбофанерой заменил отжившую деревянную опалубку... Но я еще больше тебя удивлю, если скажу, что бывший начальник политотдела Журков может почти слово в слово повторить тебе по всем объектам и правого и левого берега сводку минувшей недели. — И, желая непременно подтвердить это, он назвал количество бетона, уложенного за минувшую неделю, обозначая даже номера важнейших блоков. — Не спорю, товарищ Рощин у своего селектора получает более свежие сведения, но что ж делать?
Тут голос его дрогнул от зазвеневшей в нем боли.
Однако Артемий Федорович тотчас же и подавил поднявшееся в нем волнение, с веселой усмешкой сказал:
— Не думайте, что у меня какие-то там особые источники информации на берегах Волги. Нет, вечное спасибо редакции нашей многотиражки: неукоснительно высылают мне каждый номер.
С этими словами он выволок из книжного шкафа объемистую кипу скрепленных по месяцам выпусков «Гидростроителя».
Нина так и бросилась к нему:
— Ой, дайте взглянуть! — вырвалось у нее.
И они, забыв в эти мгновения об остальных, склонились оба над подшивкой.
Вошла Александра Трофимовна. Слегка всплеснула руками:
— Ну, теперь пропали! Он вас замучит этим «Гидростроителем»! Единственное его чтение!
— Шурочка, помни: «Жена, аще злословит мужа своего...» — пошутил Журков, но подшивку спрятал.
Разговор как-то сам собою коснулся несчастных обстоятельств его отстранения от работы. Он рассказал обо всем кратко, но откровенно:
— Начало атаке положил, как ты уже знаешь, — он взглянул на Нину, — этот рощинский кот в сапогах. Наушник. Пролаза. Словом, Семен Семенович Купчиков. С ним, так сказать, блокировался один, как бы это выразить... литератор... Арнольд Неелов... Затем некий Кысин, спецкор.
— Анатолий Неелов, — поправила его Нина.
— Один черт! Сфабриковал доносец, что я позволяю себе грубости в адрес писателей и поэтов, желающих возгреметь на лире строительство волжского гиганта, что я отказываюсь брать в свою машину представителей прессы, что я установил, видите ли, аракчеевский режим! Видали такого зверя? — Журков напыжился и расширил глаза, стараясь изобразить на своем лице предельную свирепость.
— В Москве, — продолжал он, — вняли этим жалобам. Раза два меня подымали ночью с постели звонком из министерства. Запрашивали объяснений: ну-с... и вот я здесь! — закончил печально и угрюмо Артемий Федорович.
Нина и Орлов молчали.
Затем Орлов сказал:
— Но позвольте, Артемий Федорович. Вас народ на стройке любил. Молодежь и до сих пор вспоминает: «Эх, если бы Артемий!» Вас поддержали бы! Но почему же — вы уж меня простите! — почему вы таким непротивленцем себя показали? Почему не обжаловали?
Журков махнул рукой.
Помолчали.
А затем снова заговорил Орлов:
— А вы знаете, Артемий Федорович, лозунг-то ваш и до сих пор у нас действует на строительстве, да еще и как помогает!..
— Какой лозунг?
— Ну, призыв, что ли... Не знаю, как выразиться... «Участие в перекрытии Волги — награда достойнейшим!» О-о! И теперь это, знаете, какая сила в руках постройкома и партийной и комсомольской организаций? Самые отчаянные и те бледнеют, когда услышат: «Мы тебя не считаем достойным участвовать в перекрытии Волги. Поставим тебе галочку».
Во время этих его слов Журков тяжело дышал и все отстранялся и отстранялся набок. Седые грозные брови его взметывались и вновь сходились.
— Да... да... галочку... Так это, говоришь, мной данный лозунг? — выкрикнул он. — И вот я, этот самый Артемий Журков, признан недостойным участвовать в перекрытии Волги! Поставили галочку!
И, не в силах закончить, он махнул рукой, и задергавшееся лицо его враз облилось слезами.
Он поспешно встал и ушел в другую комнату.
Наступило тягостное молчание.
Лицо Александры Трофимовны взялось красными перебегающими пятнами. Она смотрела в сторону и старалась сдержать слезы. Но вот, наконец, ей удалось подавить волнение, и она, горестно покачав головой, произнесла тихим голосом:
— Не уследила за ним, с утра успел уже приложиться где-то, когда ходил за папиросами...
Вдруг, словно бы решившись на что-то, Нина подошла к ней и, склонясь над нею, сказала вполушепот:
— Можно, я пойду к нему?..
— Ну конечно, Ниночка. Пойдите, — тихо отвечала ей Журкова.
При стуке открывшейся внезапно двери Журков, стоявший возле туалетного столика, поспешно сунул за зеркало какой-то плоский флакон и начал затыкать его пробкой. Чуть было не пролил.
Оглянулся и увидел, что это вошла Нина.
— А, это ты, Ниночка? — вымолвил он хриплым и неестественным голосом, пытаясь рассмеяться. — Я думал, что Саша... Вот... Принимаю лекарство... Успокоиться...
Нина молчала.
Артемий вскинул на нее из-под седых бровей быстрый взгляд, и такое жалостное смятение и стыд и как бы мольба о пощаде выразились в его глазах, в его лице, что у Нины сердце зашлось кровью, ей захотелось упасть лицом к нему на плечо, дочерью — на плечо старого, от неизлечимой болезни гибнувшего отца, и разрыдаться.
«Нет, нет, нельзя! Жалостью погублю все. Беспощадно, жестоко я должна говорить с ним!» — пронеслось в ее сознании.
И, сдвинув брови, глядя ему в лицо, она произнесла с укоризной, почти брезгливой:
— Не журковское это «лекарство», Артемий Федорович!.. Стыдно!
Он растерялся. Первым его порывом было остановить ее гневным окриком:
— Ну, ну! Ты слишком много... — Он хотел сказать «берешь на себя», — но она даже и договорить ему не дала:
— Ничего не много!.. Вы сами всегда говорили, что я вам все равно как дочь. И я тоже в вас всегда отца видела. Отца и пример. Всегда чтила вас как настоящего коммуниста, как истинного ленинца. Вы сами любили рассказывать нам, что вы живого Ленина и видели и слышали. Я помню, как вы учили нас, комсомольцев, что истинный коммунист неизменен должен быть всегда и везде, на любой работе — сторож он или начальник строительства: прежде всего он коммунист! Так вы нам внушали. А сами что же?! Если, мол, мне не дано быть на высоком руководящем посту всего строительства, так обходитесь же без меня, ну вас всех к черту, а я, Журков, стану пить мертвую чашу: вот, смотрите, казнитесь, какого человека сгубили!.. А мы, как мы гордились вами, как верили в вас, чуть что: «Артемий Федорович сказал», «Артемий считает». И вот он, наш Артемий!.. Я не кричу, не унимайте меня! И не беспокойтесь: там не слыхать. — Нина повела рукой. — Мы с глазу на глаз, — сказала она, видя, как Журков поднимает ладонь, как бы пытаясь запретить ей говорить дальше. — Да я и сказала все... Прощайте. Сейчас мы уедем. И видеться нам больше незачем!..
Она резко повернулась и пошла к дверям.
— Нина!.. Погоди!.. — услышала она хриплый возглас Журкова. Нина остановилась.
Журков, с лицом багрово-грозным, тяжело дыша, схватил, словно тисками, ее руку и повернул лицом к себе.
Она молча откинула голову. Ждала. Сердце стучало. «Неужели, неужели он может оскорбить меня?» — с чувством ужаса подумала она.