Понятным казалось и то заботливое участие, которое проявил Орлов к Светлане и к Наталье Васильевне после ареста Бороздина и смерти Наташки: ну что ж, близкий родственник!
Его сменщик и преданный товарищ, машинист экскаватора Титов, тот обычно так и спрашивал после поездок Орлова к Бороздиным:
— Ну, как там у тебя, в семье?
Конечно, та бессознательная зоркость и чуткость сердца, которая присуща девушке, очень скоро раскрыла перед Светланой истинный смысл этой родственной дружбы.
Себя Светлана и не собиралась допрашивать, любит она Орлова или нет. Но она понимала, что, неизвестно зачем и почему, в ее руки этот могучий, мужественный и умный человек отдал сам, по доброй воле, огромную власть, и как дитя тешилась ею.
А о том, с каким чувством в его душе связано это подчинение ей, она попросту старалась не думать. И всякий намек на особенность ее отношений с Орловым мог бы вызвать в ней взрыв стыда и гнева.
Понимал это Орлов, понимала и Наталья Васильевна.
В мыслях, в тайных мечтаниях своих Орлов давно уже только ее, Светлану Бороздину, видел своей женой. А сейчас она была для него невестой, в самом светлом и глубоком смысле этого слова.
И, как невесте, страстно хотел он и не смел подарить что-нибудь на память — хорошее, незаурядное, выбранное со вкусом.
Случай скоро помог ему. Как-то, вернувшись из Ульяновска, где она гостила у тетки, Светланка упомянула перед матерью, что у тети Лены видела она изумительные духи в голубом с золотой отделкой ларце. А на крышке — золотом Кремль. Они так
и называются — «Голубой ларец». В Лощиногорске таких нет, да и в Москве не всегда. И очень дорогие. Этот разговор, происходивший в столовой, Орлов, дожидавшийся Светлану в ее комнате, слышал и, как говорится, взял на заметку.
В Средневолжске он отыскал-таки один-единственный магазин с «голубыми ларцами».
— Сколько у вас их? — спросил он продавщицу.
— Да немного... Три или четыре.
— Беру все, — задыхаясь от несвойственной ему спешки, сказал Орлов. — Выписывайте чек.
Девушка попыталась его образумить:
— Ну зачем вам так много? Ведь они же и дорогие. Вы лучше каждой девушке подарите разные духи. Ведь не может быть, чтобы у всех ваших девушек был одинаковый вкус!
Сперва рассердившийся за непрошеное вмешательство Орлов рассмеялся:
— Ясно, что вкус одинаковый, раз вы сами говорите: «ваши девушки».
Скупив все наличие «голубых ларцов» за пятьсот с чем-то рублей, сильно измучившись с ними в переполненном автобусе, но счастливый, Василий Орлов вернулся в Лощиногорск и стал с нетерпением дожидаться дня рождения Светланы.
Тут уж ничего не могла она возразить: день рождения! Каждый из ее друзей и знакомых имел право преподнести ей подарок по своему выбору.
И Светлана лишь слегка принахмурила брови, принимая подарок.
Остальные «ларцы» Василий вовсе не собирался дарить еще каким-либо девушкам. Напротив, он и завладел-то всеми «голубыми ларцами» единственно ради того, чтобы ни у кого в Лощиногорске, даже и у известной щеголихи инженерши Курбатовой, не было таких духов.
Конечно, Светланке он ничего об этой своей выходке не сказал. Сошло! И все-таки напрасно он радовался!
Орлов уже настолько привык считать себя родным, близким в доме Бороздиных, что, возвращаясь из отпуска, набрался храбрости выбрать подарки для всех членов семьи. Он надеялся на то, что подарки эти выбирал с таким душевным, тонким вниманием ко вкусам и нуждам каждого из семьи, что уж одно это должно было обеспечить ему прощение.
Со старшими Бороздиными расчет оказался безошибочным: посмеялись, ласково пожурили, поблагодарили.
Максиму Петровичу Орлов почтительнейше приподнес изящные и крупные шахматы с большой, крупноклеточной доской. Бороздин страстно любил шахматы. Играл он слабо, сердился, проигрывая, и, по свойственной многим любителям-шахматистам человеческой слабости, сваливал всю вину на то, что шахматы, дескать, маленькие, а доска — тесная, слепая. «Внимание у меня скоро устает от этой тесноты!» — ворчал он.
Наталье Васильевне Орлов вручил будильник с мелодическим музыкальным звоном. Знал уж давно, что старый будильник причиняет ей настоящие страдания своим пронзительным, заполошным треском.
Светланки не было дома: уехала в подшефный колхоз — копать картошку. Делать было нечего: Василий передал подарок для нее Наталье Васильевне. Это была большая шкатулка, расписанная знаменитым художником Палеха.
Наталья Васильевна неодобрительно покачала головой: понимала она, что это стоит денег немалых. А в шкатулке оказались еще и вязаная красная шапочка, и шарфик, и перчатки-краги с белым узорчатым рисунком.
Бороздина отставила шкатулку почти с испугом:
— Ну, уж это, Вася, я принимать не стану. Ты что, ее не знаешь? Да она меня со свету сживет, если я приму! Нет, нет, как хочешь, а отдувайся сам!
— Наталья Васильевна! — взмолился Василий. — Да что мы, чужие? Вы же сами говорили, что я для вас как родной сын!
И упросил-таки.
Возвратилась из колхоза Светлана. Очень обрадовалась, когда услыхала, что вернулся Василий. Умываясь, расспрашивала о нем: какой он вернулся? Что рассказывал?
— Торопился он. Ничего не рассказывал. Сказал, что вечером придет.
Рассказала и про шахматы и про будильник. Светланка прослушала его звон, расхохоталась.
— Ну, мамка, — сказала она, — погубил тебя твой любимец: будешь ты просыпать теперь с новым будильником!
Но вот, внутренне вся холодея, мать поставила перед ней шкатулку.
— А это он тебе... — тихим голосом сказала она.
У Светланы дрогнула бровь. Она вся вдруг построжала.
— А ну, что он там придумал? — строго произнесла она. Распахнула шкатулку... И началось!
— Да как ты смела принять?.. — кричала на мать Светлана и даже била в пол каблучками. — Может быть, ты и в самом деле стала считать, что он сын твоей сестры, а мой двоюродный братец? А может быть, он и сваху скоро пришлет? Сейчас же отдай ему обратно!
— Да, вот так сейчас и побегу! — в сердцах отвечала мать.
Светлана не унималась:
— Ну, когда придет, отдай.
— Сама отдай, коли ты уж такая...
— Я же и виновата! Меня дома не будет, когда он придет. И никогда для него меня дома не будет! Так и скажи ему... Не жених он мне, а тебе — не сын! И чего это ради он одевать меня принялся? Эх, мамка, мамка! — воскликнула она со слезами гнева и укоризны.
Но и в матери поднялся гнев.
— Да как ты смеешь так говорить о нем? Ни совести, ни стыда! Да большой радостью было бы мне иметь его родным сыном. Гордилась бы!
Наталья Васильевна с горьким укором посмотрела на Светлану и добавила:
— Значит, когда не было отца, он был хорош для нас, а теперь он тебе не нужен? Эх, Светлана, Светлана!
— Глупости ты говоришь. Совсем не в том дело! А я как сказала, так и будет! Я ухожу!
Она хлопнула дверью.
Когда пришел Орлов, ее и впрямь не было дома. Он так и не дождался ее.
Наталья Васильевна откровенно все ему рассказала.
Он угрюмо задумался.
— Да, глупец я! — промолвил он и поднялся с тяжелым вздохом.
Целый месяц после того Светлана избегала с ним встреч.
Вот почему он и кинулся сейчас стремглав, когда в ярком свете «юпитеров» увидал на Светланке свои, чуть было не погубившие его подарки.
Она стояла поодаль моста, у самой воды. Он обнял ее и привлек к себе. Их могли видеть. Светлана не отстранилась. Она подняла лицо.
Он поцеловал ее в губы.
39
Целую неделю и радио и газеты разносили по всей стране радостную весть о блистательном перекрытии Волги.
Какую бы газету ни раскрыл человек, он в любой из них видел целые полосы и подвалы, посвященные этому событию. И, казалось, не стало во всем русском языке иных слов для того, чтобы означить это событие, как «Подвиг на Волге», «Покорение великой реки», «Укротители Волги», и так далее и так далее, все в таком же духе.
Во всех газетах появились очерки о перекрытии, а также статьи и воспоминания руководителей стройки: самого Рощина, его заместителей, главного инженера Андриевского, Марьина, инженера Резцова и, наконец, сразу в нескольких газетах и журналах интервью и воспоминания Кусищева — этого «речного адмирала», который, кажется, считал себя едва ли не главным героем перекрытия Волги.
Впрочем, не забыла печать и тех, кого привыкла называть «гвардейцами стройки»: был напечатан целый ряд портретов — и крановщиков, и экскаваторщиков, и водителей, и монтажников, и плотников ложкаревской бригады, и Асхата Пылаева, и инженера Васильева и Лепехина, принявших на себя всю тяжесть наводки, и Кареева, как главного конструктора наплавного моста.
К портретам приложено было несколько строк о каждом.
Форменным образом приходилось отбиваться от спецкоров, собкоров и фотокоров Петру. Доценко. Да и ничего не скажешь: он выдержал на перекрытии Волги две полные смены и погрузил несметное количество кубов камня. Среди экскаваторщиков он опередил даже самого Орлова, опередил Ельца!
Ему пришлось продиктовать одному из спецкоров воспоминания свои о жизни, о злоключениях своих в Великую Отечественную войну, о том пути, который прошел он, воспитанник детдома, до управления могучим своим «Уральцем» на великой стройке.
Правда, от напечатания в газете своего портрета он решительно отказался:
— Уж очень нескромно!..
Спецкору пришлось уступить. Что касается «мемуаров» Петра Доценко, то они заняли едва ли не половину подвала в очерке спецкора.
Рано утром на другой же день после перекрытия Рощин, благодушный, весь какой-то просторный, свежий и радостный, прибыл на мост.
Еще и еще раз поздравил он с великой победой не только одних руководителей, но и каждого из плотников и монтажников, встреченных им на мосту.
Его сопровождал Кусищев, грузный хрипун с повелительными жестами и немногословной отрывистой командой, похожей на брань.