Иногда она без церемонии останавливала их танец звонким протяжным восклицанием: «Мазня!» — и заставляла повторить движение, позицию, сцену.
Она очень обрадовалась, когда Зинаида Петровна сказала ей, что с Пылаевым и Шагиной она проходила не только фрагменты из «Лебединого озера», но и «Испанский танец» из балета «Раймонда».
— О! Так это чудесно: я тогда смогу составить о них самое полное представление. И вы мне разрешите?
Не договорив, она подразумевала право самой вести занятие с Асхатом и Леночкой.
— Я счастлива буду! — от всего сердца вырвалось у Зинаиды Петровны.
И московская гостья сразу оживилась и вовсю, что называется, принялась за того и за другого.
Время от времени слышались окрики, как будто это была сама Зинаида Петровна:
— Асхат, не поддавай корпусом! Не поддавай другой ногой! Надо ощущать свою ногу, как натянутую струну! Послушай, у тебя очень большой прыжок. Но не только же в этом дело. Цирковой акробат может и через трех лошадей перепрыгнуть, но разве это танцевальная элевация? Она есть взлет! И в этом полете ты должен сохранить классическую форму. Ну, давайте пройдем еще раз!
Леночке как будто досталось куда меньше, чем ее партнеру.
— Лена! — говорила ей артистка. — Смотри на меня: когда ты делаешь это движение — бьешь ножкой о ножку, — то движения должны быть мелкие, но четкие.
И она показала ей как.
Вот Леночка идет «на пуантах». И как будто это ей удается неплохо. Однако снова слышится неумолимый голос:
— Лена, когда ты становишься на пальцы, надо покруче ставить ногу за ногу — так, чтобы ноги производили впечатление одной ноги. Ты поняла?
— Да.
— Пройди снова.
Порою обе балерины, привычно наблюдая за Одеттой и Принцем, дружески беседовали о их танце вполголоса, понимая одна другую с полуслова, а то и по взгляду. И тогда у человека непосвященного голова могла пойти кругом от обилия мудреных терминов и кратких, загадочных выражений, в которые для них обеих укладывалось все, решительно все, что совершалось перед их глазами.
— Что же, — говорила Валентина Трофимовна, — у него мягкий прыжок, хорошее жете́.
И, нервно покуривая, счастливая от этой похвалы, словно бы Асхат был ее родным сыном, Зинаида Петровна хрипловатым грудным голосом подтверждала добавляя:
— И вы заметили, конечно, какой у него мужской танец? Волевой! Правда?
— Да, да! — соглашалась Валентина Трофимовна и вдруг, казалось бы, в полном противоречии с мужественностью танца Асхата, о чем только что говорили, кратко изрекала:
— У него мягкие ноги!
И опять их беседа начинала щедро пересыпаться «кабриолями», «субресо», «жете» и «шене», «двойными и тройными турами» — короче говоря, всеми теми понятиями и обозначениями, которые за сотни лет создала наука классического танца для всевозможнейших вращений на земле и в воздухе, для прыжков и полетов.
Все пристальнее и зорче всматривалась московская гостья в движения Пылаева.
— Вы знаете, — говорила она вполушепот, чтоб слова ее не донеслись до слуха танцующих. — Я поражена: шене у него прямо-таки вихрь. Феноменальный прыжок и элевация.
— Ну что вы! — даже с некоторым испугом и покраснев от этой неожиданной похвалы ее ученику, сказала Зинаида Петровна.
— Сколько времени вы занимаетесь с ним и с ней?
— Почти год. Он страшно перегружен на работе. Он один из лучших производственников. Комсомолец, — добавила она.
— Почему он Асхат и в то же время Пылаев?
— А! Отец у него — русский, мать — аварка из аула Чох...
— Обидно, что он так поздно начал!
— Но он говорил, что у него с самого раннего детства, лет с семи, проявлялось неудержимое влечение к танцу... Рассказывал, что родным нравилось, они его поощряли. Рано начал выступать в народных танцах. Ни один праздник в школе не обходился без него.
Лицо гостьи повеселело.
— Природные данные у него прекрасные. Только внушите ему, что теперь уж ему нельзя терять ни одного дня, если он хочет стать профессиональным танцовщиком. И работать, работать без оглядки. Каждодневно. До семи потов!
— Я ему говорила это. Только я вас прошу очень, Валентина Трофимовна, скажите и вы ему об этом.
— Хорошо.
Зинаида Петровна промолчала. Взглянула на гостью каким-то мучительным взглядом: казалось, она хочет спросить ее о чем-то и не решается. И все же спросила:
— Ну, а девочка моя что?..
И почувствовала, как запрыгало ее больное, нервное сердце.
Валентина Трофимовна с чувством душевной боли, но твердо, ничего не желая смягчить, ответила ей все так же вполголоса:
— Ей уже поздно! Артисткой балета ей уже не стать. У нее плохие профессиональные данные. Тяжеловаты ноги. На самодеятельной сцене она может иметь успех. Чувствуется, что вы очень много с ней работали. Мне жаль ее: она такая милая... Но... Что же делать? Лучше не создавать у девушки иллюзий. А вот «испанский танец» — это у нее здорово отработано. Вся — как пламя. И здесь она не подведет его.
Лицо Зинаиды Петровны изобразило горестную растерянность.
— А как же с нашими фрагментами?.. Валентина Трофимовна, не смогли бы вы сами выручить нас?..
— Хорошо, — отвечала после некоторого колебания солистка балета. — Только все оставшееся время мы должны с ним работать, не щадя сил!
42
Билеты не продавались, а рассылались Объединенным постройкомом строительства по районам обоих берегов и там уже распределялись.
Зрительный зал дворца вмещал около двух тысяч человек. Оставалось еще около часа до начала торжественной части, а уж молодежь заполняла просторное фойе: хотелось потанцевать. Это стало за обычай, и уж никто этому не мешал.
И девушки и юноши пришли разодетые.
Танцевали под радиолу, сменяя одну долгоиграющую пластинку другой.
Одна из танцующих пар вызывала общее восхищение. Ею любовались.
— Чудесно танцуют! Вот это парочка! — сказал собкор средневолжской комсомольской газеты.
Глянул и Упоров.
— А! — сказал он с некоторым разочарованием в голосе. — Ну, это неудивительно: он — сынок главного нашего инженера, Андриевский Игорь. Лоботряс. И стиляга типичнейший! Ему только и дела, что танцевать. Окончил энергетический и вот уже полгода отлынивает, не поступает на работу: личным шофером у своего батьки!..
— А она?
— А она — ну, это девушка что надо! Хорошая комсомолка. И отличнейший шофер, Клава Хабарова.
43
Не только они одни залюбовались этой парой — смотрел весь народ. Очень скоро зазрила совесть и неуклюжих топтунов, и они, побуждаемые и своими девушками и зрителями, сошли с круга, чтобы очистить место двум-трем по-настоящему танцевавшим парам.
А все-таки лучше всех выходило у Игоря и Клавы. Они как-то странно и разнились и дополняли друг друга. Он томно-красивый, гибкий, как прут, с несколько небрежной манерой танца, и она яркая, сильная, радостная для глаза, изящно и верно идущая с ним.
Любовалась этой парой и сама Августа Петровна Андриевская и стоящий возле ее кресла Сатановский.
— А мальчик наш хорош, не правда ли? — на английском языке сказала Андриевская. — И она, эта девушка. Кстати, кто она такая, вы не знаете? Прелестна!
— Ну как же не знаю! — тоже по-английски (достоинство, которое едва ли не больше всего в нем ценила Андриевская) отвечал он. — Да, она хороша. Но вы знаете, кто она? — Тут он помолчал немного, чтобы разительнее для нее была справка. — Всего-навсего водитель самосвала!
— Боже мой!
И Августа Петровна еще долго покачивала головой. Затем вздохнула и, ценя справедливость, сказала:
— И все-таки прелестна!
Прозвучал первый звонок. Радиола смолкла. Хлынули усаживаться. Игорь Андриевский с ласковой улыбкой поклонился своей даме и сказал:
— Клава, ты подожди меня минутку. Я сейчас.
Мать и Сатановский дожидались его. Места им были оставлены, и потому они могли не спешить.
Андриевская с улыбкой смотрела на сына.
— Ты и твоя дама были достойны сегодня первого приза, — сказала она, слегка коснувшись выхоленной рукой головы сына. — Вот и Ананий Савелыч того же мнения.
— Безусловно, Игорь! — важно отвечал Сатановский.
Августа Петровна сказала, кинув взгляд на Клаву:
— Кто эта девушка — такой свежий, дикий цветок?
Игорь обрадовался.
— Она тебе понравилась? Это Клава Хабарова. Мой друг.
— Надеюсь, не подруга?
— Я тебя сейчас познакомлю с ней, — сказал он, не отвечая, обрадованный, что мать похвалила Клаву.
И скользящим быстрым шагом он подбежал к девушке.
— Пойдем, — сказал он ей тихо. — Мама просила меня познакомить тебя с нею.
Клава даже не успела и сообразить, как ей вести себя, а он уж подхватил ее под руку и повлек за собой.
Андриевская с нею обошлась ласково. Сказала ей, что они любовались ими в танце. Затем обратилась к сыну голосом, не допускающим противоречий:
— Игорек, ты сидишь с нами!
Он кинул жалкий мгновенный взгляд на Клаву.
Она поняла.
— Ну, мы встретимся в перерыве, — сказала она и, поклонившись матери Игоря, отошла.
— Мама, так она тебе нравится? Правда, чудесная девушка? — спросил Игорь, блестя глазами.
Андриевская захвачена была врасплох и не знала, как ей ответить сыну. Она раскрыла сумочку и взяла платок: у нее был сегодня сильный насморк, мясистый нос сильно припудрен, голос набух.
Настойчивость Игоря уже несколько раздражала ее, но у нее было чудесное настроение, и потому она ответила ему матерински-снисходительно:
— Я вижу только, что ты этой дикой розой увлечен... Но я уже сказала тебе: да, да, очаровательна.
И тогда уже совсем весело Игорь спросил:
— А что, если бы я женился на ней?..
Сумочка задрожала в руке Андриевской. Лицо ее побагровело даже сквозь пудру. Она пошатнулась. Сатановский поддержал ее за локоть.