В брезентовом плаще коробом поверх теплой куртки, высокий, вечно сутулящийся, как бывают подростки, часто получающие толчки в спину, Васильков прихлопывал рукавицами и топтался.
— Ну, Максим, кого ты там грозил отставить от бетона? — спросил Лепехин секретаря партбюро, блаженно закуривая в тепле.
— Все того же! — отвечал Бороздин.
Лепехин, очевидно, понял, о ком речь.
— Я отойду малость с морозу, — говорит он, — а ты обзвони народ.
Бороздин снова берет трубку телефона.
— Паша, бетончик у тебя как? — ласково, почти умильно спрашивает он. — Так, так... Худо! Что ж я тебе могу сказать? Этак мы с тобой и на хлеб не заработаем... Верю, верю! Срочно посылаем два калорифера... Мангалочки, мангалочки не забывайте! Главное, от народа не скрывай: правительственные сроки под угрозой. А клялись — досрочно. Так прямо и говори народу. Поймут. В этом все спасение! Зима говоришь? — язвительно тонким голосом переспрашивает он. — Ишь ты, африканец выискался! Не знали мы, оказывается, что у нас зимы бывают!..
Кончив один, принимается за другой разговор:
— Партгрупорга дайте мне! Здравствуй! Как бетонишь? Худо, значит, объясняешь народу! Пускай каждый поймет: за три месяца мы должны еще на десять метров поднять здание станции. Это значит уложить еще сто тысяч кубометров бетона. Нету нам отступления! Ни шагу. Как панфиловцы: «Некуда отступать — за нами Москва!» С собой всех погубим, если не выстоим. И судоходства через шлюзы не будет никакого, если мы здесь, со зданием ГЭС, не выйдем до отметки «46-48» минимум. А как же! Еще семь метров надо поднять от воды и еще три метра — от волны! Конкретней объясняй. Народ наш конкретное любит! Вот так!..
И странно может показаться со стороны: о какой такой волне беспокоится товарищ Бороздин в эти лютые для строительства дни, когда вся Волга лежит под толщей льда, когда стужа с пургой забивает дыхание людям, когда бывает так, что и среди белого дня самосвалы идут со включенными фарами, — о какой там волне?
Нет, он уже воочию видит эту еще не существующую волну будущего моря: в штормы она будет высотою до трех метров, а значит, уходить, уходить вверх надо с бетоном, и не просто от воды, но и от волны.
А море будет, коли велено ему быть!
Один за другим в жарко натопленную комнату входят вызванные на планерку прорабы. Это все возмужалая, крепкая молодежь, люди старших комсомольских возрастов. Лица у них суровые, деловые; кожа на носу и на щеках шелушится, лупится от ожогов мороза. У того-другого, глядишь, щеки обложила бородка; бриться некогда, да и старые верхолазы арматурщики высот учат молодых инженеров, что зимою этак, с бородкою, теплее. А выстой-ка полную смену там, на «верхотуре», в тридцатиградусный мороз! Бетон же сейчас укладывается на высоких отметках, и это особо трудный бетон — «штрабной», различнейших и сложнейших очертаний, долженствующий дать пазы и вместилища для закладных металлических частей.
Сразу видно, каков работник вошел! Хороший — тот одет тепло, плотно, он ловко подпоясан и застегнут. У хорошего прораба обычно поверх теплой куртки непромокаемый брезентовый плащ, который осенью — защита от дождя, зимой — от стужи и ветра. И от жидкого бетона защита.
Никудышный работничек — тот и идет как-то нараспашку, сутулится, жмется.
И по ответу узнается прораб. У которого бетон идет хорошо — «мазать» ему не приходится, ответы четкие, ясные, с цифрой. Но если он случайный человек на бетоне, то «экает» и «мекает». Недаром же говорит народ: видать сокола по полету!
Угрожающий спад в укладке бетона обозначился сразу же, как только разобрали ограждающую котлован перемычку и затопили котлован. Оно и понятно: с разрушением этого вала враз прекратилось кольцевое, самое выгодное движение самосвалов и электровозов, совершавшееся вкруг котлована по гребню перемычки. Вода более чем четырехсотметровой полосой вдруг легла между правым и левым сопряжением. Челночное движение самосвалов по мостовой железобетонной пристройке сзади здания ГЭС не могло идти ни в какое сравнение с прежним — круговым.
То бесчисленные грузовые машины с бетоном, арматурой и прочей кладью беспрепятственно двигались дном и верхней и нижней части котлована, подходили к подножию любого из защитных «бычков» здания ГЭС — теперь же все залила вода.
Каждый «бычок» высился теперь, как башня среди моря, — пойди подступи к нему!
Если бы Кусищев подвел вовремя наплавной мост, по нему тотчас проложили бы надежный путь, затем подняли бы на верхние ярусы в разобранном виде подъемные краны, собрали бы их там — и победа: бетонируй вовсю, перекрывай пролетными строениями, устанавливай заграждающие решетки!
А теперь вода в накопляемом водохранилище все прибывала и прибывала, до полуметра в день, и грозила вот-вот затопить незаконченную бетонированием голую арматуру «бычков».
И все знали — нельзя открыть затворы и сбросить угрожающий избыток воды: это было бы государственным преступлением!
Ибо незадолго перед тем, когда выяснилось, что водохранилище наполняется крайне медленно и что в декабре не накопить такого напора, чтобы завращались турбины двух агрегатов, Рощин и Андриевский обратились к двум верхним гидростанциям с просьбой о необычной и, по существу, безвозвратной «ссуде»: спустите, дескать, нам, дорогие товарищи, из своих водохранилищ миллиард кубометров воды!
«Верхние» вняли просьбе.
И вот теперь эта долгожданная водяная «ссуда» стала докатываться до здешних водонапорных сооружений, а тут и рады-то были ей и в то же время не знали, куда от нее деться.
«Уходить от воды, уходить от воды! — только и слышалось на всех совещаниях, во всех КП и прорабках. — Усильте укладку бетона! Иначе вода зальет незабетонированную арматуру!..»
55
В это морозное воскресное утро Иван Упоров проспал обычный час своего вставания: было уже светло. «Да что же будильник-то? — подумалось ему. — Я же сам, своей рукой поставил его на семь часов!»
— Тамара, Тамара! — позвал он с постели: вставать было почему-то тяжеловато, словно бы не выспался. И голова была тяжела: не хотелось отрывать ее от подушки.
В соседней комнате смолк шепот. «И чего это они шепчутся с мамой?»
И он еще раз позвал жену.
Она вошла легкой, бесшумной поступью. Присела к нему поверх одеяла и, забавляясь его рассерженным видом; туго укутала одеялом его сильные смуглые плечи, будто спеленала.
— Ну, ну... агу!.. Не плачь, не плачь... миленький мой, хорошенький!.. А-а-а!.. — приговаривала она, причмокивая, словно над младенцем, губами и раскачивая его за плечи и целуя.
— Что, будильник испортился, что ли? — напуская на себя ворчливость, спросил он.
— Нет. Звенел вовсю. А ты даже и не пошевельнулся. Я и не стала тебя будить... Надо же тебе хоть в воскресенье выспаться. А у тебя жар. Ну, конечно, жар, — сказала она убежденно, после того как слегка прикоснулась к его лбу своими упругими, яркими губами.
— Выдумываешь... — снисходительно проворчал он.
— А вот увидишь.
И Тамара встала и пошла к угловой тумбочке, где были у них лекарства и термометр.
Иван, приподнявшись на локте, смотрел ей вслед.
Сегодня она была какая-то особенно домашняя, вся исполненная светлого уюта и женственной прелести, — в сером пуховом платке на плечах, в теплом вишневого цвета платьице, коротком и тесном, и в светлых фетровых валеночках, слегка надрезанных сзади на ее полных икрах.
Третий день бушевала вьюга. Окна их домика запушило снегом. Стены порою струнно гудели от напора ветра. И этот зимний сквозь заснеженные стекла свет солнца, и удары вьюги, и сухая жара в светелке, и то, что воскресенье, — все это как-то сливалось в одно праздничное, домашне-уютное с домашним видом Тамары, и Упоров невольно поддался на миг этому блаженному размору, этой изнеге заслуженного отдохновения и подумал о том, как бы в самом деле хорошо было, если бы можно было сегодня никуда не выходить, устроить хотя бы один-единственный выходной день за всю эту зиму.
Но он тотчас же и отмахнулся от этих мыслей: сегодня он намеревался побывать на дальнем земснаряде, комсомольско-молодежном. А если не сегодня, то, пожалуй, и не вырваться скоро. А ребят вот как надо поддержать. Почин ихний далеко отдастся: шуточное ли обязательство — миллион кубометров песка намыть за месяц, и это — зимою!..
«А все-таки до чего тяжела голова! И синяк над бровью все еще болит...»
И Упоров нахмурился, ощупывая синяк над глазницей.
Это была «памятка» о недавнем ночном рейде комсомольской бригады содействия милиции. «Бригадмильцы», как их сокращенно звали, ревностно принялись эту зиму содействовать милиции в искоренении хулиганства. К этому призывало их письмо ЦК ВЛКСМ о борьбе комсомольцев с пьяницами, хулиганами и дебоширами. И надо сказать, куда спокойнее стало и на самых глухих остановках ночного автобуса, даже в дни праздничного разгула в старом городке.
Как во всех начинаниях, где застрельщиком предстояло быть комсомолу, Иван Упоров стремился и здесь личным примером увлечь за собою молодежь.
Он обязал руководителей спортивных обществ на строительстве, комсомольцев создать кружки изучения «самбо» — самозащиты без оружия. И сам стал одним из первых самбистов.
Вместе с первым секретарем горкома комсомола Мишей Векшинским — светловолосым, длиннолицым, угрюмо-застенчивым юношей с девичьим румянцем во всю щеку, с челкой, падающей на очки в толстой оправе, и с густым и слегка окающим голосом — они возглавили первые ночные дозоры комсомольцев, вступивших в бригады содействия милиции — «БСМ», как сокращенно они именовались.
И все шло отлично. И не одного-таки детину вразумили эти ночные комсомольские дозоры!
И вот два дня тому назад вышла осечка: здоровенный парнюга, которого они с Векшинским выставили из ночного автобуса, успел-таки нанести удар и тому и другому.
Ивану пришлось по надбровью. А Векшинскому — по стеклу очков.