Так вот, извилистыми и лукавыми в своем существе, но с внешней видимостью правды рассуждениями в тайниках своего сердца Петр Доценко успокоил свою совесть, уверил себя, что умолчание еще не ложь, и то, что случилось с его отцом, попросту не имеет к нему никакого отношения.
И мало-помалу он привык думать так. А потом и совсем перестал думать об этом. Это было похоже на то, как если бы незаживающую язву в глубинах своего сердца он прикрыл, залепил каким-нибудь пластырем, и она перестала ныть и тревожить его. И вот настал час — час расплаты. Чужая, гнусная, несомненно же вражеская рука сдирает этот пластырь с затаенной, неутихающей язвы в его сердце! «Так и надо тебе, так и надо тебе!» — со злобою на себя самого бормотал он сейчас, и стискивал зубы, и до боли в кулаке стучал по прикладу лежавшего перед нам ружья.
Картины предстоящего позора, одна другой больнее и нестерпимее, вставали перед ним... Вот вызывают на бюро, вот зачитывают его дело — сперва на закрытом партийном, а там и на общем рабочем собрании всего Лощиногорска. Исключение из партии за обман. Вот вымарывают его имя из Золотой книги великой стройки...
А Галиночка, его чистая, вот как первый выпавший снег, и строгая-то, и до муки любимая, — что она скажет со своей гордой, незапятнанной прямизной, Галина Ивановна Доценко, когда узнает, какой недостойный, малодушный человечишка, пошедший на обман партии, был ее мужем?..
«А, пускай!.. Заслужил — и приму весь позор. Но тем гадам, которые могли о нем подумать такое — «отработаешь», — нет, не радоваться им!»
Петр Доценко принял решение твердое и ясное. Ничем не спугнуть врагов. Значит, сегодня же, идя в ночную вахту (а уж время близилось), надо им, этим гадам, дать такой ответ, чтобы они подумали, что он запуган и готов на переговоры. Утром, не заходя домой, сразу же к оперативному уполномоченному: все ему рассказать. Галине пока ни слова.
Он одним могучим прыжком взметнулся со своего хвойного ложа на снегу. Схватил ружье. Оно было заряжено. И он из обоих стволов ринул огненный залп в черное, усеянное крупными звездами небо.
Этой же ночью он положил свой ответ под гусеницу экскаватора, который вследствие аварии уже несколько дней стоял на пути в каменный карьер, на склоне горы Богатыревой.
В записке своей (конечно, тоже без подписи) Доценко писал: «Дайте подумать. Отвечу в среду».
62
«Черта с два, — подумал Сатановский. — Донесет, сукин сын, если уж не донес. Хотя, пожалуй, и побоится!»
Неожиданная неудача с устройством своего человека сторожем на электростанции, несмотря на участие «самой» Андриевской, проволочка с Петром Доценко — все это встревожило матерого шпиона и диверсанта. Дело в том, что «хозяин» шифрованной радиограммой предписывал ему как можно скорее оставить берега Волги. Этому Сатановский был страшно рад. В последнее время состоянием своей нервной системы он был недоволен: стал мнителен. Временами ему казалось, что за ним следят. Он ругал себя, старался успокоить, рассеять свои страхи: «Черт знает что! Психом становлюсь! Того и гляди, засыплюсь на какой-нибудь чепуховине!..» Но тут же другой, остерегающий голос начинал шептать в нем: «Позволь, но ты же ясно слышал, как тогда, ночью, в Средневолжске эти двое, что шли за тобой, перемолвились между собой о твоей персоне: «Для ареста — рано!» И тотчас же опровергал свои страхи: «Ну, а разве не могло это — «для ареста — рано» — относиться не к тебе, а к другому?..»
Несмотря на всю свою опытность и еще гестаповскую вышколку, старый диверсант и не догадывался, что он стал жертвой простой ослышки: действительно, за ним шли тогда двое, по-видимому навеселе, но только фраза, испугавшая его, была: «Для ресторана». Только и всего. И не было у них ни малейшего подозрения о том, кто шествует неторопливо в двух шагах перед ними.
Как бы там ни было, Сатановский принял решение убить Доценко: «Надо ликвидировать этого хохла, — может быть, и на самом деле колеблется, еще не донес, — рассуждал он. — Убрать — и пора исчезнуть!»
Конечно, не своими руками намерен был Сатановский умертвить экскаваторщика. Тут опытный диверсант не искал «оригинальных решений»: симбиоз шпиона с уголовниками вполне его устраивал, тем более что Яшка Носач был предан ему и пока жил на свободе.
— Слушай, Яков Данилыч, — сказал он ему, — ты, когда опускал мое письмо в почтовый дверной ящик, не полюбопытствовал, случайно, кому это письмо?
— А зачем мне? Мне дорого то: Ананий Савелыч велел, и все! Я для вас... готов...
— Спасибо, — перебил его Сатановский. — Верю... Ты Орлова, экскаваторщика, помнишь? Ну, того самого, который красную юшку тебе из носу пустил?
Носач угрожающе выругался. Они были одни в домике Сатановского.
— Ой, Ананий Савелыч! — сказал он. — Перестаньте вспоминать об этом — кровь закипает!
— Ну ладно, не буду! — сказал Сатановский. — Я не дразнить тебя, а кстати пришлось. Тот, кому ты письмо опускал, он задушевный друг-приятель этого самого Васьки Орлова. Тоже экскаваторщик. И тоже в знатных ходит. Вот ему было то письмо.
— Жалко, что не знал! — отозвался Яшка. — Васькиному приятелю письма не понес бы, хотя и люблю я вас, Ананий Савелыч.
— Дурак! — возразил, рассмеявшись, Сатановский. — Еще и как понес бы, если бы знал, что я ему там написал!.. От тебя у меня нет секретов! С деньгами стало туговато, Яша, перебой. А этот хлюст, даром что простой экскаваторщик, они с Васькой Орловым по пяти тысяч каждый месяц отламывают!.. Доценко его фамилия.
— Я слыхал про их заработки! — сглотнув слюнки, вставил Носач. — Значит, взаймы попросили? Или должок?..
— Ну, зачем взаймы? А должок... — Тут Сатановский рассмеялся. — Должок за ним один есть! Такой должок, что не расплатиться ему со мной. У меня документики есть про его батьку. Там все его давние художества описаны. Вот я и пишу: поделись, мол, со мною малость деньжатами — ты богатый. А я тебе тот документик отдам.
— Закон! — одобрил Носач. Он жадно слушал Сатановского.
— Ну и вот представь себе, Яша, — продолжал он печально и хмуро, — эта скотина уперлась. Не хочет нам денег давать. Я не тем расстроен, что этот хам денег давать не хочет, Яша. Проживем и без его карбованцев! Тут похуже: раз этот дружок Орлова сразу слабинки не дал, значит пойдет да и «стукнет». Пожалуй, и привлечь к суду нас могут: за вымогательство, дескать.
Этот язык был понятен обоим: «стукнуть» означало донести.
— Не дрефьте, Ананий Савелыч! Только моргните. Я для вас что хотите сделаю. Потому вы есть человек! Могу умереть за вас... А насчет этого... — тут он пояснил жестом, — так мне ведь не впервой. Перо завсегда при мне.
С этими словами он показал финский нож.
Сатановский промолчал.
— Конечно, краше бы «самому Ваське Орлову!.. — добавил Носач с сожалением. — Ну, да ничего... Я не забывчивый!..
На этой именно злобе к Орлову Сатановский зацепил Носача, как щуку на жерлицу, еще в самый первый день их знакомства. Тогда же возникло у Носача какое-то почти нежное чувство к Сатановскому, сопряженное с суеверным почитанием и преданностью. Он в отношении к Сатановскому был в подлинном смысле слова «свой в доску», то есть, человеческим языком говоря, предан до гробовой доски.
Знакомство их состоялось так.
Однажды осенью Ананий Савелович ехал на своем «Москвиче» по горному шоссе правого берега. Дорога там петляет по верху косматых сопок, как где-нибудь в Крыму. На иных поворотах вершины высокого и частого леса, стоящего рядом с дорогою в темных и сырых падях, того и гляди, кажется, коснутся снизу колес. Машина катится как бы по верхушкам деревьев.
На таком извороте перед «Москвичом» Сатановского вдруг вырос человек недоброго вида. Он «проголосовал». Сатановский спокойно остановил машину.
— Подбросить, что ли, куда-нибудь? — спросил он приветливо и отпахнул дверцу. — Никак Гаврюша Носач?
— Угадали. Только Яшкой меня звать, — сумрачно-глумливо отвечал тот.
— А Гаврюша мне больше нравится.
— Чудак вы, видать! Да и вы, видать, бесстрашный, — произнес Носач, усаживаясь на заднем сиденье.
Машина рванулась.
— Почему ж это я бесстрашный? — смеясь, спросил Сатановский.
— Будто не понимаете?
— Дай-ка мне твою руку. Не бойся, не бойся!
Носач положил руку за спинку сиденья Сатановского. Тот, не оборачиваясь, держа левую руку на руле, правой стиснул руку бандита. Носач заорал и привстал.
— Ой-ой! — бормотал Яшка. — Чуть кровь из-под ногтей не брызнула. Силен! Ну, а все-таки от перышка это тебе не защита: я сзади тебя сижу. Ткнул — и готово.
— А зачем тебе меня убивать, когда я друг тебе? Да ведь ты только пугаешь, а сам добряк! Уж если ты того человека не ткнул, который тебе в автобусе...
Яшка хрипло взвыл:
— Ну?! Полегче, как бы худого не было! — Затем, снижая голос, успокоясь, добавил: — Значит, вот где вы меня зазнали!.. Нерадостно. Ну, а с тем парнем мы еще схлестнемся! Только жаль, не узнал я его фамилие. А так не попадался он мне.
— Ты на каком берегу обитаешь?
— Я на левом. В поселке. В Нахаловке. У одной вдовы.
— Вот что! Значит, мы соседи! Ну, тогда понятно, что его не встречал. Он редко на левом берегу бывает. А узнать его фамилию проще простого: Орлов Василий Ефремович, машинист экскаватора номер три.
— Так, так... Ну, спасибо! Попомню.
С этой встречи они задружили. Конечно, это были отношения неравных. Сатановский запросто помогал Носачу деньгами. При этом он ставил ему одно только условие: не совершать ограблений и вообще никакой уголовщины. Не закрывал своих дверей перед ним, хотя опять-таки ставил условие: приходить, лишь когда стемнеет. На деньги своего покровителя Носач приоделся, принял более пристойный вид.
С Носачом Сатановский обращался властно и в то же время попросту. Не проявлял никакой к нему брезгливости. Однако строго-настрого запретил говорить об их отношениях.