Слева, внизу, вырываясь из-под железобетонных пролетов, шумит и ревет бело-бурая Волга. И далеко-далеко, докуда достает взор, виднеется чистая, неподсильная стужам, не взятая льдом вода.
Эти дни морозы сменялись оттепелью, на железе, на бетоне оседал пышный, толстый куржак, затем снова охватывался морозом, вот отчего и стальные армконструкции, и выводные мачты высоковольтной передачи, по проводам которой скоро ринется электроток и к Москве и к Уралу, и даже стрелы подъемных кранов — все это бело-бело, словно бы из ослепительного белого мрамора выпиленное.
На пригорке, под самыми стенами внешней сборочной, высился просторный, с перилами, обтянутый кумачом помост-трибуна.
На пронзающем морозном ветру, среди инея и снега, среди всей этой исполинской панорамы заснеженного бетона, стали, с искропадами электросварки, чувство неожиданности рождалось от надписи, что издалека виднелась на алом полотнище, протянутом над трибуной: «Индийцы и русские — братья!»
Прихватывая пылающую от мороза щеку, Зверев указал Упорову на надпись.
— У них, в Индии, вероятно, сейчас благодать, жара!.. — сказал он.
Вокруг них все нарастала и накоплялась толпа. Люди со всех сторон текли на торжественный митинг пуска.
Заканчивал свое краткое слово, исполненное гордой радости, счастья и глубочайшей благодарности народу и партии, начальник строительства. Вот он заговорил о комсомольцах, о тех двенадцати тысячах юношей и девушек, что прибыли на эти берега с красной книжечкой комсомольской путевки у сердца.
— Комсомольцы! — восклицает Рощин, и репродукторы гулко разнесли это слово до самых гор. — О, какое емкое, какое могучее слово! Недаром же назван он — ленинский комсомол! Вся жизнь комсомола — это служение великим заветам Ленина, самоотверженный труд и подвиг на благо Родины.
И эта великая стройка тоже может по праву именоваться комсомольско-молодежной. Здесь трудилось более ста комсомольско-молодежных коллективов, бригад и экипажей экскаваторов, земснарядов и портальных кранов.
Следуя за коммунистами, соревнуясь с ними, вы, комсомольцы, вели за собою, возглавляли тысячи и тысячи молодых строителей. Когда ко мне, начальнику строительства, приходил молодой рабочий с красной книжечкой путевки, я уже знал, что он пришел просить работы потруднее, участок поответственней.
Вам есть чем гордиться! Но кичиться — это несвойственно вам. И вот о чем помните: пускай тебе или тебе, дорогой товарищ, значится двадцать или двадцать с небольшим лет. Но к этому прилагайте мысленно целые сорок лет советской власти, сорок лет строительства коммунизма, сорок лет, величайших в истории человечества. Ваша жизнь, молодежь, она вобрала в себя опыт Коммунистической партии и народа, строящего коммунизм.
Вот откуда в первую очередь поистине потрясающие достижения ваши и трудовые подвиги, которыми гордится весь народ.
Партия Ленина воспитала и взрастила вас!
Был и я комсомольцем. Для меня и моих сверстников в ту пору Магнитка была тем, чем для вас явилась ныне эта исполинская стройка.
В многолетней битве с могучей стихией вы прошли великую школу, приобрели суровую и несокрушимую закалку, обогатились немалыми гидротехническими познаниями, овладели новейшей техникой. Многие из вас пришли сюда простыми бетоноукладчиками, водителями самосвалов, слесарями и плотниками, а ныне обладают дипломами инженеров и техников благодаря нашему вечернему индустриальному институту. Наш гидроузел стал питомником новых технических кадров. Партия и народ призывают нас теперь на другие великие реки, на другие исполинские стройки.
Все, что мы с вами накопили, приобрели здесь, — наши знания и опыт, это мы берем с собою, на новые берега.
Только ошибок своих туда мы не возьмем! Да! Не возьмем!.. — зычно и убежденно провозгласил он и невольно смолк, ибо долго ничего нельзя было бы услыхать, кроме радостного ответного гула, и возгласов, и рукоплесканий, прокатившихся далеко-далеко по берегам великой реки.
70
Стол уже давно был накрыт к ужину, а Светланы и Василия все еще не было: что-то позадержались после митинга.
Максим Петрович, отдыхая в столовой, просматривал газеты и слушал передачу из Москвы.
Наталья Васильевна только что перепеленала и покормила грудью маленького и снова вышла в столовую. Ее не на шутку стало беспокоить долгое отсутствие Светланы.
— Да что это с ними? — проговорила она жалобно. — И чего ты их с собой не привез?
— Там молодежь собралась, шумела, я и не стал трогать: пускай помитингуют!
Бороздин искоса глянул на жену из-за листа газеты: он-то знал, ради чего осталась после митинга молодежь.
— Слушаю я тебя, Наташа, — сказал он, — и думаю: а сильно бы ты заскучала, при всей твоей занятости, если бы не по ком стало ныть!..
— Зато уж ты — бесчувственный отец! — обидевшись, возразила она. —Ты от бетона своего и сам забетоне́л! И во сне все бормочешь: «Закозлило виброхобот! Отставлю вас от бетона...»
И не выдержала — рассмеялась.
Рассмеялся и Бороздин. Вдруг он вслушался в голос диктора.
— Постой, постой, — сказал он жене. — Слышишь? Сейчас будут записи Шаляпина передавать.
Он подошел к приемнику и установил на лучшую слышимость. И они оба стали слушать.
Потом долго и долго молчали, растроганные, потрясенные. А когда почти без всякого перерыва диктор объявил, что сейчас выступят «в новом скетче» артисты, и послышались нагловато-бездушные голоса двух популярных самоуверенных остряков, Бороздин резко выключил приемник.
— Понятия у людей нет!.. — проворчал он. — Прямо без передышки — сейчас же вслед за Шаляпиным!..
Успокоившись, он в раздумье сказал жене:
— Ты знаешь, Наташа, о чем я подумал, когда слушал его? А вот о чем. Какая глубина, если вдуматься, в словах, которые уж вроде бы и примелькнулись нам: «Искусство, — говорим мы, — принадлежит народу!» И вот Шаляпина взять. За границей остался. Личный сейф пересилил... А народ русский это все в его личной жизни осудил и отметает. Но вот великий дар его, гениального певца, гениального артиста, — этот весь капитал народ возвращает в свою сокровищницу народного русского искусства. Свое берет!.. А то все народ сдувает, как шелуху. Пускай она за границей остается! Нам другой Шаляпин дорог — Борис Годунов, Мельник, Досифей... А это уже не его, Федора Шаляпина, частная собственность! Да вот и сейчас: через радио, через эфир мы возвращаем его себе, а это ведь тоже народом созданная наука, техника...
Бороздин вдруг смущенно прервал свои рассуждения и взглянул на жену.
— Но ты поняла, что я хотел сказать?... — неуверенно спросил он.
— Ну, конечно, Максим, все, все поняла. И ты это очень хорошо сказал, что народ свое возвращает, неотъемлемое.
А у самой уж ушки на макушке.
— Идут! — восклицает она, заслышав шаги.
Дверь в столовую распахивается. Сперва влетает Светлана — как всегда с откинутой крупно-кудрявой головой, ясноглазая и во всю щеку нежно-пылающий румянец. За нею высится Василий Орлов, словно безмолвный, могучий телохранитель. Он слегка сутулится в комнате и старается ступать потише в своих кованых бутсах.
Светлана звонким и радостным голосом произносит:
— Мамочка! Поздравь нас!
И смолкает.
Наталья Васильевна занята последним осмотром стола и не очень-то вслушалась в ее возглас. Мало ли все еще детских каких-то выходок у Светланки!
— Ну, ну, с чем это вас поздравить, с какими успехами?
— Я и Вася уезжаем на Ангару!..
Тарелочка звякнула о тарелку. У Натальи Васильевны затряслись руки. Она села на стул. Вскинула на Светлану глаза и заплакала.
Светланка так и кинулась к ней. Стала целовать ее в глаза, отнимая от ее лица ладони, которыми мать закрылась.
Потом встала возле матери на колени и принялась уговаривать ее и утешать.
Василий виновато присел в уголке и наугад раскрыл какой-то журнал.
Бороздин молчал.
Наконец Наталья Васильевна сказала дочери:
— Ну, ладно уж, пойди сядь. Я успокоюсь.
А затем начались расспросы и крупный-таки между матерью и дочерью разговор, прерываемый жалобными выкриками Натальи Васильевны и слезами.
Наконец Светлана решила, что надо быть с матерью построже: «Больше будет толку!»
— Знаешь, мама! — сказала она, чуть дергая уголком брови, а это еще с детства было у нее признаком, что Светлана начинает гневаться. — Удивляешь ты меня своими противоречиями!..
— Какими это? — в сердитом недоумении спросила мать.
— А вот какими. Когда-то ты прямо-таки насильно выпроваживала меня в Ленинград. А я не хотела ехать. И ты плакала. А теперь наоборот: я хочу ехать, а ты опять плачешь!
Наталья Васильевна даже не нашлась, что ответить.
— Ну? — только и спросила она голосом, набухшим от слез.
Бороздин рассмеялся.
Тогда она вскинулась на него:
— А ты чего смеешься? Тебе только хиханьки-хаханьки, а куда дочь от нас уезжает, чего ради уезжает, тебе и дела нет никакого? Холодный семьянин!
Тут уж Максим Петрович и совсем громко расхохотался. Он с давних пор знал по опыту семейных драматических сцен, что если Наташа принимается пушить его, значит чувствует себя нетвердо и отыгрывается на нем.
— Мать, — отвечал он ей. — Ну ты же сама не даешь ей слова сказать, а куда они едут, она тебе сразу объяснила: на Ангару, не на Северный полюс!.. По специальности, так сказать. Чего же тут убиваться!.. Массовое, так сказать, явление!..
Светлана подхватила отцовские слова:
— Вот именно! Ты знаешь, сколько нас едет? И Доценко с женой, и Упоров с женой, и Зверевы оба, и...
Тут вставил свое слово и Василий.
— И Орлов с женой... — подбросил он важно.
И Наталья Васильевна не смогла не улыбнуться сквозь слезы.
— И Клава Хабарова с мужем, — продолжала припоминать Светлана. — И Кареевы, эти даже с малышом... А еще, знаешь, кто с нами едет? — Тут она даже всплеснула руками и широко раскрыла глаза. — Журков Артемий Федорович. Вот! А ты плачешь!..