И когда песня кончилась, Петр Андреевич почувствовал, как потеплели его отношения с чужими матросами. Хотелось закрепить растущее, доброе, хотя и бессловесное взаимопонимание.Попробовать разве «Песню о Родине»? А не сочтут ли это за агитацию на чужом пароходе? Народ-то здесь разный. Как Тони Мерч преподнес ему «свободную Ирландию»! Пока Петр Андреевич перебирал в памяти знакомые песни, выручил его Олаф Ларсен: запел хорошо известную всему миру мелодию. Рыбаки, а за ними и матросы «Гертруды» охотно подхватили:
…Если б знали вы, как мне дороги
Подмосковные вечера…
Песня росла, ширилась, смешивая незнакомые слова в единый, понятный всему человечеству язык.Она увлекала людей все больше. Хотелось жить, пользоваться прелестью летних вечеров- под Москвой, в Дублине, Галифаксе и Лиссабоне. Каждый пел о своих вечерах,видел близкую сердцу картину: приземистые строения ирландских поселков,остроконечные крыши солнечного Шлезвига, затянутый туманною дымкою берег Уэлса. И лица вставали перед поющими очень разные: девичьи, свежие; и старушечьи, сморщенные; и пухлые ребячьи - но все одинаково близкие, вызывающие острое желание повидать их…
- Отдохнули? - поднялся Петр Андреевич.
- Пошел все по местам! - бухнул басом Беллерсхайм, натягивая рукавицы с таким видом, будто готовился к драке.
Матросам не пришлось объяснять, куда идти и что делать. Рабочие места у них уже определились. Появилось и ощущение товарищеского плеча.
Петр Андреевич связался по телефону с ходовой рубкой и объявил работающим, что крен уменьшился на два градуса. Это было немного. Но все же опасность убывала.
В трюме появились новые люди. На некоторых из них виднелись перевязки.
Новички обступили Ивана Акимовича, старались объясниться с ним знаками.
- Добро, добро! Сейчас пристрою вас к делу.- Иван Акимович довольно подмигнул товарищам.- Домнушкины крестники.
15
Петр Андреевич первым заметил пробирающегося по грузовому отсеку Джима Олстона.Что принес в трюм безликий старший помощник, не смеющий в присутствии капитана и рта раскрыть? Почему он не позвонил по телефону, а пришел сам? Во всем этом было что-то тревожное. Джим Олстон быстро спустился к нему и стал искать взглядом Морозова. Именно Морозова. На ожидающего зова Олафа Ларсена он почему-то избегал смотреть.
Старший помощник подождал,пока Морозов подошел к нему, и тихо произнес два слова. Морозов посмотрел в его лицо непонимающими глазами. И только после того, как Джим Олстон повторил сказанное, он, запинаясь, тихо перевел.
- Капитан… застрелился.
- Застрелился? - Петр Андреевич оглянулся, как бы проверяя, какое влияние окажет тяжкая весть на окружающих. Не увидят ли они виновника самоубийства в нем, пришлом с другого судна, в его напористости?
Работы приостановились. Матросы видели: старший помощник сообщил русским нечто важное.
Джим Олстон протянул Морозову сложенный вчетверо лист бумаги и сказал.
- Письмо капитана.
- Читай.- Петр Андреевич увидел, как матросы медленно стягиваются к ним, и, избегая смотреть на них, напомнил:- Читай тихо. Олаф Ларсен понимает по-русски.
«Дорогая Эдит, Ральф, Гарри и Гертруда!…» - начал Морозов.
Эдит - жена его,- вставил Джим Олстон.- Ральф и Гарри- сыновья. Гертруда - дочь. Капитан назвал ее так в честь…
- Понимаю,- кивнул Петр Андреевич.
«…Трудно уходить из жизни, сознавая, что это единственная возможность избавиться от суда, позора, гражданской смерти,- продолжал читать Морозов.- Но иного выхода у меня нет.
За четверть века службы я достиг большого доверия компании, уважения товарищей и экипажа.Это-то и обернулось против меня с такой силой, что никто и ничто не может спасти меня. Перед выходом в рейс меня пригласил шеф и с глазу на глаз предупредил, что на «Гертруде», возможно, произойдет серьезная авария. Возможно, судно потеряет ход, а вместе с ним и управление. В высоких широтах,на огромном удалении от доков, авария может привести к гибели судна. Стоит ли рисковать людьми, отстаивая пароход, второй год почти не дающий дохода? Все равно его придется скоро сдать на слом. Шеф ничего не сказал о страховой премии.Нужно ли было напоминать мне,старому капитану, о столь простой истине? Зато он очень кстати вспомнил о моей пенсии. Заглянул в контракт и прочитал пункт о том, что компания дает мне пенсию за полных двадцать пять лет беспорочной службы. Следовательно (дал мне понять шеф), если меня уволят за три месяца до срока, то я потеряю право на пенсию.
«Компания не имеет сейчас свободных будов,- закончил шеф.- Но вас это не должно волновать. Для старого служащего, соблюдающего наши интересы в любых условиях и обстоятельствах, мы всегда найдем возможность дать дослужить последние месяцы».
Я прекрасно понимал, что капитан моего возраста, да еще и уволенный столь поспешно после двадцати пяти лет службы, никому не нужен. Оставалось на выбор: либо не мешать предусмотренным шефом «случайностям», либо лишиться возможности довести Гарри и Гертруду до самостоятельности, оставить их недоучками.
Авария произошла,как меня и предупреждал шеф, в отдаленном от портов районе, где не было надежды на должную помощь. Но сотню миль вокруг дрейфовало лишь несколько рыбачьих судов. Всю ночь я колебался. На рассвете свежий ветер перешел в шторм. Он лишил нас мачты, резко ограничил радиосвязь. Смещение груза в трюме и обледенение поставили нас в критическое положение.Теперь уже выход оставался один:оставить пароход.Я дал в эфир SOS. На помощь пришли русские. Я сделал все возможное, чтобы оставить «Гертруду»: воздействовал в нужном направлении на веривший мне экипаж, штурманов и механиков отправил на аварийные посты и приказал им следить за угрозой пароходу (так мне было удобнее вести переговоры с рыбаками), матросу, знающему русский язык, приказал подменить раненого товарища. И все рухнуло. Русские с их немыслимым напором сумели переломить настроение экипажа. Даже штурманы оставили свои посты и собрались в рубке. Впервые в жизни я увидел на лицах подчиненных недоверие и даже услышал от них советы. Что оставалось мне делать? Я объявил аврал. Из окон рубки видно: матросы работают как бешеные. Положение парохода и сейчас еще более чем серьезно. Но я вижу: они вытянут «Гертруду» с того света. Я представил себе, как меня встретят в порту. Каждый поймет, что пароход хотели потопить ради получения страховой премии (это наиболее выгодный способ ликвидировать устаревшее судно). Представитель страхового общества, естественно, обратится в морской суд. Ответчиком буду я,капитан. «Был ли пароход в безнадежном состоянии?»-спросит истец. Суд ответит: «Нет, не был».- «Имел ли право капитан просить траулер снять экипаж, бросить судно и груз?»- спросит истец. «Нет,не имел»,- ответит суд. Компания, конечно, отвергнет версию страхового общества о попытке потопить пароход и выдвинет свою. Какую? Непригодность старого капитана, растерявшегося в сложных штормовых условиях Заполярья. Они докажут свое, представив копии радиограмм, требующих от меня сохранить пароход, груз, и выйдут чистыми из грязи.
Кто же застрянет в этой грязи? Капитан. Я застряну.
Но есть во всем этом нечто даже более страшное, чем морской суд, лишение работы и необеспеченная старость,- голос собственной совести. Как я посмотрю в глаза детям, в твои глаза, Эдит? Где мои понятия о долге моряка, чести? А раз так, то ни мне, ни другим не нужна жизнь старого, обесчещенного капитана - капитана-преступника. Поздно заговорила совесть!
Простите меня. Ричард О'Доновен».
Пока Морозов читал, матросы столпились вокруг него. С растущим беспокойством заглядывали они во взволнованное лицо русского.Даже Олаф Ларсен и тот ничего не понял из отдельных услышанных слов, настолько тихо читал Морозов.
Петр Андреевич видел, мысли матросов далеки от работы, которую только что они выполняли с таким рвением. Приказать им разойтись по своим местам? Нет. Приказом сейчас ничего не сделаешь, лишь разрушишь только что установленное и еще не окрепшее взаимопонимание. И он принял смелое решение: взял письмо у Морозова и передал его Джиму Олстону.
- Прочтите матросам,- сказал он и,заметив недоумение старшего помощника, настойчиво повторил:- Читайте,читайте. Пускай эту весть они узнают от вас. Это очень поможет вам в дальнейшем.
Матросы поняли сказанное Петром Андреевичем по выражению его лица, энергичному жесту и замешательству старшего помощника.
- Читайте, сэр!- зашумели они.- Мы хотим знать все! Что случилось наверху?
Джим Олстон,преодолевая внутреннее сопротивление,поднял руку.
Все притихли.
Старший помощник читал письмо.Его слишком четкий голос сразу приковал к себе внимание.Никто сейчас не слышал ни рева моря, ни поскрипывания шпангоута. А когда он кончил читать, матросы не шелохнулись, оглушенные чудовищной вестью.
- Сейчас не время обсуждать участь нашего капитана,- начал Джим Олстон,предупреждая ненужные, по его мнению, разговоры.
- Почему? - резко спросил Беллерсхайм.- Почему не время?
- Беллерсхайм! - Джим Олстон резко повысил голос.
- Почему мы должны молчать? - Беллерсхайм выдержал строгий взгляд старшего помощника.- Они убили капитана.
- А могли убить всех нас! - крикнул Олаф Ларсен.
- Не станем молчать!- подхватили со всех сторон матросы.- Не можем молчать!
- Криком мертвому не поможете,- попытался остановить их Джим Олстон.
- Поможем!- убежденно бросил Беллерсхайм.- Поможем и мертвому. Конечно, не криком. Мы приведем эту посудину в порт.
- Верно! Хорошо сказал! - шумно поддержали его матросы.- Вызовем на палубу страховых боссов. Они-то разберутся, кто и ради чего топили пароход.
Гнев захватил людей,подавил усталость. Их превратили в разменную монету, в фишки для какой-то гнусной финансовой игры, где на кону стояли не только деньги, но и человеческие жизни.