На далеком русском Севере лежали суровые Соловецкие острова,
в зеленом украинском городе порхала по улицам черноглазая девчонка, а в Столице стояла скамейка под фонарем и была комната с цветами на столике, комната, утонувшая в ворохе разноцветных тканей. И все это причудливо переплеталось в моем сознании.
8.
И настал день... Впрочем, обо всем по порядку. В соответствии с хронологией событий.
Смена завершалась, мы только что управились с последним фургоном и я поставил свою тележку в лифт, направляясь на четвертый этаж. Я собрался уже закрыть решетчатые дверцы, когда увидел Тинта, замахавшего мне рукой. Я подождал, пока он поставит свою тележку рядом, и нажал кнопку подъема.
- Тебе какой?
- Третий, - ответил он и добавил, глядя в сторону: - Машина будет на обычном месте. Сегодня вечером победа или смерть.
Лицо его было строгим и сосредоточенным.
Я вез тележку по секциям, натыкаясь на прилавки, как слепой.
Потом оказалось, что я стою у лифта с той же так и не разгруженной тележкой. Я облокотился на рулоны ткани и задумался.
Столь знакомая, я бы сказал, земная фраза, произнесенная Тинтом,
не содержала никакого преувеличения. Наши дальнейшие действия имели только два полюса: победа-смерть. Третьего не дано. И это не было игрой. Не было наспех сработанной сценой из странного спектакля. Победа оказалась бы реальной. Смерть, к сожалению, тоже.
Мое поколение не громило интервентов, не шло дорогами Великой Отечественной. Нам выпал Афганистан, но, конечно, не всем, далеко не всем. Мне не выпал. Моя профессия - учить детей. Нет, я не испытывал страха. Дело не в страхе. Я был не уверен, смогу ли.
Смогу ли не в военизированной игре и не на
учениях, а на деле взять оружие и стрелять в людей? В разумных существ. Способен ли на это?..
В общем, перемешивал я эту мысленную манную кашу до тех пор, пока не появился наш босс-предводитель синехалатников, маленький замусоленный толстяк с подлыми привычками, и не осведомился, не желаю ли я вылететь с работы.
Наша девятка собралась в подсобном помещении какой-то закусочной, затерянной в лабиринте городских кварталов. Кто-то позаботился о том, чтобы нам не мешали - к стеклу входной двери был прикреплен листок с надписью: "У нас сегодня день отдыха. Пожалуйста, приходите завтра".
Командовал парадом Ульф Ульфссон.
- Господа! - торжественно начал он, прохаживаясь перед нами, разместившимися на ящиках вдоль стены. - Сегодня наш день. Сегодня мы берем дворец.
- Почему наш? - возраэил Ричард. - Их день. Мы просто окажем посильную помощь.
- Нет, мы не просто окажем посильную помощь. - Ульф крутанулся на каблуках и обвел нас взволнованным взглядом. - Мы будем ударной группой.
- Ого! - воскликнул Михаэль. - Нас делают смертниками. Камикадзе из движения Сопротивления. Нас похоронят в братской могиле на площади перед дворцом и на черном мраморе, усыпанном цветами, золотом выбьют наши имена. Перспектива! Но мы же не желтолицые камикадзе.
- А почему бы и нет? - кротко вопросил священнослукитель Якоб.
- Это тебе не статейки строчить, - добавил берлинский студент Генрих.
- Тихо! - Ульф поднял руку. - Во-первых, никто никого заставлять
не собирается. Это личное дело каждого. Можно спокойно сидеть, хотя бы и здесь, и просто ждать.
- А во-вторых? - нетерпеливо спросил Мартин.
- А во-вторых, нужно уметь выслушивать до конца, господа. Дебаты оставим парламенту. Почему именно мы? Объясняю. В тире все стреляли. Слышали там звук такой противный?
- Слышали, - ответил Дитер. - Симфония циркулярной пилы.
- Никто и не собирается просто так сидеть, - пробормотал Михаэль.
- Так вот, - продолжал Ульф, - это работал зрукоизлучатель. Проверялась реакция каждого из вас на действие звукоизлучателя. Идея моя. Родилась на основе личного опыта. Здешний житель от такого звука через три секунды валится, как мешок, и не скоро отходит. Поверьте, сам видел. Весьма эффективное оружие. Как оно действует на нас, каждый может судить сам. Вероятно, хуже всех его переносит мистер
Ричард, - последовал жест в сторону экс-студента из Окленда, - потому что он обругал того почтенного господина из тира, хотя эксперимент проводил я, а господин тихонько сидел, нахлобучив звуконепроницаемый шлем. В шлемах, сами понимаете, во дворец не проберешься - охранники не вчера на свет родились и пустят в ход обычное
стрелковое оружие. Да и стражей на площади полно. По этому пункту моего выступления вопросы будут?
- Все ясно, - кротко отозвался Якоб. - Нас они не заподозрят.
- Тогда продолжу. О своих соображениях я доложил по цепочке.
Там, в комитете, убедились в обоснованности моих доводов и поручили возглавить группу захвата. Там нас считают какими-то уникумами. Мы
все продумали и разложили по полочкам. Впрочем, - спохватился Ульф, если кто-то не согласен с моей кандидатурой, давайте устроим тайное голосование.
- Ладно уж, командуй, Александр Македонский, - милостиво разрешил
Ричард. - Так и быть, согласны.Я правильно говорю? - обратился он к нам.
- Только в диктаторы не вздумай пролезть, - с улыбкой предупредил Генрих.
- У шведов подобное никогда не было в моде, - с достоинством ответил
Ульф. - Продолжаю. Сегодня утром один из Совета сорока пяти глотнул за завтраком немного яда. Кому и как удалось это организовать - не знаю. После завтрака он заступил на дежурство у кнопки, а к ночи яд начнет действовать. Все рассчитано по минутам. Сейчас мы поодиночке выйдем отсюда и соберемся на площади перед дворцом. Я объясню каждому из вас конкретную задачу и покажу схему расположения постов, охраняющих зал с кнопкой. Успех дела во многом зависит от нас. Есть возражения? Кто-то несогласен? Михаэль, есть возражения?
Михаэль отрицательно качнул головой.
- У меня нет возражений. У меня есть сомнения, но я их оставлю
при себе. В конце концов, я не привык оставаться в стороне от дела.
- А ты, Игорь? Как коммунисты относятся к переворотам?
- Коммунисты за любые истинно гуманные действия.
- А что такое истинный гуманизм? - вскинулся Ричард.
- Обсудим в следующий раз, - вмешался Ульф. - Вот сделаем дело, соберемся и обсудим. Устроим грандиозную дискуссию между сторонниками подлинной демократии и приверженцами тоталитарных режимов.
А сейчас изучим схему площади, дворца, расположения постов и уясним наши задачи.
- Правильно, - поддержал Ульфа Мартин. - Не время обсуждать разногласия, мы и так там, у нас, достаточно ругаемся.
И мы принялись обсуждать наши действия.
...Сгустились сумерки и пробили часы на здании Совета сорока пяти.
Удары пронеслись над площадью, дробным эхом отскакивая от стен.
Я встал со скамьи, одернул просторную куртку, пересек улицу, стараясь не спешить, и вышел на площадь. Наступило время решительных действий.
Центральная площадь Столицы занимала территорию, равную доброму десятку футбольных полей. Я вышел на нее со стороны широкого зеленого проспекта. Прямо передо мной, освещенное мощными прожекторами, блестело стеклами десятиэтажное здание Совета сорока пяти. С обеих сторон от него по диагонали расходились от площади лучи улиц. Слева площадь обрамляли массивные здания министерств, а справа возвышалась многоэтажная резиденция монарха, увенчанная знакомой мраморной фигурой. Площадь была выложена разноцветными каменными плитами и буквально затоплена светом сотен прожекторов. В ее центре, на массивном цилиндрическом основании, возвышалась беломраморная пирамида, на каждой грани которой было выбито по одному слову: "Единая", "Неделимая", "Сильная", "Вечная". Вокруг этого символа Страны располагались пять колец фонтанов, шесть колец газонов с ровно подстриженной зеленой травой и бледно-розовыми цветами, своими длинными узкими лепестками похожими на астры, стояли приземистые скамьи с выпуклыми спинками, и за каждой скамьей росли пятерки одинаковых одуванчикообразных зеленых деревьев. На площади было людно. Люди сидели, прогуливались у фонтанов, просто прохаживались по площади, и среди них группами по трое-четверо непрерывно медленно лавировали стражи в голубых мундирах.
Я неторопливо шел по разноцветным плитам, глядя по сторонам
и постепенно приближаясь к покрытой нарядным ковром широкой лестнице, которая вела к стеклянным дверям дворцового фасада. За дверями застыли голубые мундиры - по два с каждой стороны. Я шел, окруженный людьми, и навстречу тоже шли люди, но я не глядел на них
и не прислушивался к их разговорам. Я наблюдал только за пространством у лестницы, где должен был вот-вот появиться Ульф.
И он появился. Он вышел из-за группы стоящих у лестницы подростков в одинаковых коричневых плащах с откинутыми капюшонами, вышел, поддерживая под локоть высокую чернобровую блондинку в длинном зеленом платье. Наши взгляды на мгновение встретились, Ульф что-то сказал блондинке и она кивнула.
Нас разделяло метров десять, когда блондинка вдруг охнула, прижала руки к животу, согнулась и медленно осела на ступени. Ульф склонился над ней, встревоженн спрашивая: "Что с тобой? Что случилось, дорогая? "- а блондинка тихо стонала, не отрывая ладоней от живота, морщилась, словно от нестерпимой боли, и страдальчески терлась щекой о ковер. Кто-то обернулся, кто-то остановился, а я бросился к Ульфу. С другой стороны вынырнул из потока гуляющих Ричард и тоже склонился над актрисой столичного театра; судя по этой сцене, она была совсем неплохой актрисой. Мы с Ульфом, поозиравшись, рванулись вверх по лестнице к стеклянным дверям, из-за которых наблюдали за происходящим голубые мундиры.
- Позвонить в больницу! - крикнул Ульф, показывая вниз, на быстро растущую вокруг блондинки толпу; там мелькали голубые мундиры и ждали сигнала остальные семеро из нашей ударной группы, тоже одетые в форму стражей.
Охранник за дверью, поколебавшись, положил руки на висевшие у пояса звукоизлучатель и пистолет. Ульф, изображая совершенно ошалевшего человека, решительно толкнул двери