Он не жаловался бы и сегодня, если бы ему не так мешали. Медсестра придвинула кресло Сергею Николаевичу, и с той минуты, как Мехти положили на стол, полковник не покидал комнаты.
На подоконнике, обхватив руками колени, примостился Вася.
За дубовой дверью, ведущей в соседний зал, и за окнами, выходящими во двор, толпились партизаны.
Сергей Николаевич, правда, сидел тихо, безмолвно, но доктор все время чувствовал на себе его тревожный, ожидающий взгляд. И Вася молчал. Но он тоже столько раз дергался на месте, пока доктор зашивал рану Мехти, а сейчас у него такой убитый вид, что хотелось прикрикнуть на него. Двери дубовые, окна плотно занавешены, но до слуха все же доносились звуки шагов, приглушенные возгласы, отрывистый шепот… Все это мешает: доктору словно стараются напомнить, что перед ним лежит общий любимец — Михайло. Что ж они думают, доктор меньше, чем они, любит этого отважного юношу с чистой и нежной душой? Знали бы, как нелегко сейчас доктору. Плох Мехти. Очень плох. Он, видимо, был насторожен, когда шел с Карранти, и успел-таки вывернуться, удар получился ослабленным, но нож все же глубоко вошел в тело между шестым и седьмым ребром. За все время Мехти пришел в себя лишь один раз. Открыл глаза, прошептал: «Больно…», и снова впал в забытье…
— Поддерживайте сердце! — хмуро бросил доктор.
Обе сестры засуетились вокруг раненого. Доктор прошел к столику с гнутыми ножками — возле него на полу лежали свитер, нижняя рубашка, шаровары Мехти, насквозь пропитанные кровью. Сестра уже успела вытащить из карманов потертый бумажник с торчащим наружу краем небольшой фотокарточки, покрытой пятнами крови, самопишущую ручку, сигареты и сложила эти вещи на подоконнике, рядом с поясом и пистолетом Мехти.
Доктор достал платок и вытер бумажник и фотокарточку. С нее глядел хохочущий Мехти — он стоял, обнявшись с двумя юношами, у трамплина зимнего плавательного бассейна. «Великолепное, тренированное, закаленное тело!» — с восхищением подумал доктор.
Он отложил бумажник и подошел к раненому. Мехти сделали укол кофеина и камфоры, но он оставался недвижимым, еле-еле прощупывался пульс, на лбу выступил мелкий холодный пот.
Тренированному и закаленному телу Мехти не хватало главного — крови.
Сергей Николаевич грузно поднялся со стула, медленно подошел к доктору.
— Худо? — шепотом спросил он.
Доктор неопределенно покачал головой.
— Еще укол! — сказал он сестрам и взял полковника под руку. — Пойдем!
Они вышли.
Среди партизан, заполнивших зал, наступила тишина. Все напряженно смотрели на доктора и полковника.
— Удивительная вещь, — громко воскликнул доктор. — Сколько лет практикую, а никак не могу привыкнуть к запаху лекарств, полковник. Если часто не выхожу на свежий воздух, ночью обязательно болит голова.
Партизаны недоуменно переглянулись друг с другом, не зная, видимо, как понять столь прозаические рассуждения доктора. Разве они мыслимы сейчас, когда за дубовой дверью Михайло борется со смертью! А что он в опасности, они знали, — иначе не пронесли бы его, бесчувственного, в комнату врача, полковник не оставался бы там, а присоединился бы к Ферреро и сотне партизан, прочесывающих каждый куст вокруг в поисках начальника штаба, не отмахнулась бы от них сестра, выбежавшая во время операции. Она даже утерла на ходу предательскую слезу. Спросить? Но как спросить, когда доктор и полковник, не хотят даже взглянуть в их сторону!
— Ему худо? — настойчиво повторил полковник.
— А командир не вернулся? — в свою очередь, громко спросил доктор.
— Нет, иначе он направился бы прямо к вам, — нетерпеливо сказал полковник и опять тихо добавил: — Плохо ему, я спрашиваю?
Они вошли в пустой будуар.
Доктор остановился. Здесь никого не было, и он четко произнес.
— Ему плохо. Потеря крови. Я бы сделал вливание, но вчера мы израсходовали последний грамм из запаса консервированной крови.
— Перелейте мою, — не задумываясь, предложил полковник.
— А вы помните свою группу?
— Н-нет…
— Вот то-то и оно. Группу Михайло я знаю, первая. И мне нужно быть уверенным, что я вливаю ему тоже первую. А лаборатории под рукой нет. И нет консервированной крови.
— Донор найдется, — сказал полковник после паузы.
Он решительно двинулся в зал.
Доктор хотел было идти за ним, но заметил в полутьме забившуюся в угол девушку.
— Анжелика! — удивленно окликнул он ее. — Что ты здесь делаешь?
— Я… — Анжелика вздрогнула. — Я- Я ничего… Просто сижу здесь. Да, просто сижу.
Она, видимо сама этого не замечая, ломала пальцы рук, кудри ее растрепались, губы дрожали…
— Я могу уйти, если здесь нельзя… — торопливо произнесла она.
— Сиди, сиди, — сказал доктор.
Но Анжелика прошла вслед за ним в зал.
В зале полковник объяснял собравшимся партизанам:
— Михайло нужно влить кровь. Кто хочет отдать свою? Но только, если у него точно первая группа!
— У меня первая! — обрадованно подался вперед крепыш-болгарин в модном пальто, непомерно для него узком и подпоясанном солдатским ремнем.
— Почему это у тебя? — возмутился Сильвио. Он поправил съезжающую набок кобуру своего маузера. — У меня кровь сразу свертывается. Первый сорт!..
— Ну, знаете, — перебил смуглый Анри Дюэз. — Если уж на то пошло, то кровь надо брать у меня. Мы оба южане.
Но он тут же спохватился и умолк: глупо предлагать кровь, когда знаешь, что тебя подкашивает туберкулез.
— Кровь бывает разная и на юге, — сварливо огрызнулся худой старик-повар. — Я стар, кожа да кости остались, зато кровь у меня горячая, только ею и живу!..
Сергей Николаевич, подняв руку, потребовал прекратить начавшийся спор.
— Тише, товарищи, — сказал доктор. — Полковник правильно сказал: надо твердо знать свою группу. Вы, например, откуда знаете? — обратился он к болгарину.
— Года за два до войны я лежал в больнице, и мне делали анализ.
— Значит, вы болели? А чем?..
Но не успел болгарин ответить, как вперед выдвинулся Вася — он только что вышел из комнаты и, услышав, о чем идет речь, мигом пробрался к полковнику:
— Сергей Николаевич! — умоляюще воскликнул он и тут же принялся закатывать рукав. — У меня брали кровь немцы. Консервировали! Перед самым… ну, перед тем, как нас забрал сюда Мехти. Я точно знаю: первая у меня!
— Идем! — приказал доктор и чуть подтолкнул его вперед.
Они направились в сопровождении полковника в комнату, где лежал Мехти.
Притихшие партизаны расступились. Волей-неволей пришлось примириться с тем, что удача выпала на долю этого юноши.
— Спасибо вам, товарищи, — тепло поблагодарил Сергей Николаевич партизан.
Вася ничего не слышал. Он почувствовал вдруг странное успокоение. До этого он волновался, мучился от неуверенности… А теперь знал: он войдет в комнату, его кровь вольют Мехти, и Мехти станет лучше. Он заснет, потом поднимется с постели, и они снова будут вместе.
Вася даже ободряюще кивнул Анжелике, когда проходил мимо нее.
А Анжелика все продолжала находиться в том состоянии, когда кажется, что видишь все смутно, слышишь плохо, а на самом деле остро чувствуешь, схватываешь любую мелочь, и нет только сил связать эти мелочи в целое, воспринять их так, как воспринимаешь обычно.
Анжелика медленно прошла через зал, присела на узкую длинную скамью, стоявшую у стены… Мысли ее были отрывочны… В то время когда она шла к скамейке, доктор, наверно, уже начал переливать Мехти кровь Васи. Она хорошо знала доктора еще по Триесту, он работал в амбулатории в порту, был нетороплив и все-таки успевал делать все очень быстро. Теперь дело должно пойти на поправку. А вдруг Мехти станет еще хуже?.. Анжелике показалось, будто она проваливается в мутную, холодную бездну. И от этого стремительного падения у нее перехватило дыхание. Прошло еще несколько минут, и ей удалось взять себя в руки. Она всем существом своим восставала против мысли, что может случиться что-нибудь плохое. Мехти должен жить, он не может не жить!.. Он будет смотреть на нее лучистым, смеющимся взглядом из-под своих припухлых век; обнимет ее сильной, уверенной рукой; прижмется щекой к ее щеке. Но почему она представляет себе выздоровевшего Мехти обязательно рядом с собой, дарящим ей ласковый взгляд, обнимающим ее?
Анжелика не задавала себе этого вопроса, а если бы задала, то испугалась бы бурно нахлынувшего на нее неведомого, властного чувства.
Она сидела на скамейке долго; согнувшись, опустила голову на руки.
Вдруг кто-то сел рядом с ней. Это был Вася, — она и не заметила, как он подошел к скамейке.
— Ему уже лучше! — с облегчением сказал Вася.
— Он пришел в себя? — встрепенулась Анжелика.
— Пока нет, но пульс хороший, дышит тоже хорошо. Доктор говорит, что все будет в порядке…
Васе было сейчас необыкновенно легко, тело стало невесомым; он вовсе не ощущал ног, обутых в тяжелые башмаки, а когда двигал руками, то ему казалось, будто он взмахивает крыльями. Но подлинное ощущение полета пришло к нему потом, через минуту, когда Анжелика обхватила лицо Васи жаркими ладонями и крепко поцеловала.
Вася положил руку на плечо девушки, но не смог ответно поцеловать ее. Он зажмурил глаза и прижал белобрысую голову к груди Анжелики.
Голова у Васи кружилась — то ли от счастья, то ли от слабости: он отдал много крови… Сладкая, непреодолимая истома охватила Васю. Голова его медленно сползла на колени Анжелики, и он заснул.
На паркетном полу появились и стали постепенно увеличиваться две удлиненные тени. Вот они исчезли и спустя минуту выросли снова…
По опустевшему залу размеренно ходили взад-вперед два человека, и по их искаженным теням Анжелика, конечно, не могла определить, что это командир бригады Ферреро и Сергей Николаевич.
Оба — и Ферреро и его заместитель — были озабочены и мрачны.
— Я разбил людей на десять групп, но ни одна из них не обнаружила и следа Карранти. Как сквозь землю провалился! — развел руками Ферреро.