Штаб бригады размещался теперь в маленькой высокогорной деревушке Граник, и Мехти работал в крохотном садике перед глиняным домиком с плоской крышей. В садике росло всего несколько низкорослых, чахлых деревьев.
По крыше домика ходил часовой.
Возле Мехти часами просиживал Анри Дюэз — он кашлял еще сильней, чем прежде (весна — плохое время для туберкулезников), но и слышать не хотел о том, чтоб оставить бригаду.
Пули его не брали, и Дюэз был уверен, что увидит такой вот день, какой изображал на своей картине Мехти.
У Дюэза был фотоаппарат. Он незаметно заснял Мехти за работой и подарил ему фотографию. Подарил он карточку и высокой девушке с родимым пятном над верхней губой: она жила в этом селе и часто заходила в садик, чтобы молча, украдкой взглянуть на прославленного партизана с мягкими темными глазами.
На фотографии Мехти сидел, чуть откинувшись назад, с кистью в руке, и смотрел на холст; к бедру его плотно прилегала кобура с любимым пистолетом; по крыше ходил часовой. Вооруженный партизан, занимающийся на досуге живописью, — это само по себе могло бы служить темой для волнующей картины.
Дюэзу, когда тот заговаривал с ним, Мехти отвечал односложно, но ему нравился смуглый корсиканец с его страстной, всепоглощающей верой в праведность «большой вендетты».
…В домике распахнулось окно.
— Мехти! Все, кто там есть, сюда! — взволнованно крикнул из окна Сергей Николаевич.
Таким взволнованным его видели редко. Партизаны, находившиеся в садике, в тревоге побежали к дому. Мехти ворвался в комнату и застыл на пороге.
В побеленной горнице была установлена мощная рация, недавно отбитая у немцев. Обслуживала рацию Лидия Планичка; и не только потому, что у нее оказались кое-какие познания в этой области; просто она теперь могла выполнять лишь «спокойные» обязанности при штабе.
Сейчас она была у рации с ребенком на руках. Вокруг сидели и стояли несколько командиров отрядов, Ферреро.
Сергей Николаевич приложил палец к губам.
Издалека тихо, но очень ясно слышались позывные Москвы.
У Мехти дрогнуло сердце; он осторожно прислонился к косяку двери.
Спокойный, сильный голос диктора сказал: «Приказ Верховного Главнокомандующего…»
В приказе говорилось о переходе советскими войсками государственной границы, о вступлении их с боями на территорию Румынии и Чехословакии.
В ознаменование одержанной победы Главнокомандующий приказывал произвести в Москве артиллерийский салют из двухсот сорока орудий…
«Верховный Главнокомандующий Сталин. Москва. Кремль», — закончил диктор.
Что после этого стало твориться в горнице! Ферреро целовал Сергея Николаевича, Дюэз плясал, Мехти обнял кого-то из партизан. Планичка протянула вперед ребенка, словно для того, чтобы и он услышал далекий, спокойный голос.
…В Москве гремел салют, и его зарницы освещали чехословацкие и венгерские города, доки Марселя, лондонский Ист-Энд, туринские заводы, плоскогорья на Корсике и заброшенное горное селение Граник.
Москва возвещала миру о приближении победы; и все слышали ее голос.
Потом Мехти лежал в садике, в гамаке, сделанном из шинели. На табуретке рядом с ним сидел, строгая палочку, Сергей Николаевич.
— Теперь скоро, совсем уже скоро, правда, Сергей Николаевич? — еле слышно спросил Мехти.
— Теперь уж скоро, — не глядя на него, сказал полковник. Он отбросил палочку, поднял голову: — Ты знаешь, Мехти, у меня все время перед глазами один уголок Москвы: Охотный ряд, Александровский сад, Манеж… На углу толпа любуется салютом. В толпе Таня и Петька… Петр-то теперь, наверное, уже выше матери!
— А мне все время кажется, Сергей Николаевич, что стоит выйти из этой толпы, пройти Красную площадь, и за ней — ну, в двух шагах от Василия Блаженного, — начинаются уже улицы Баку…
Полковника вызвал к себе командир бригады, потом к нему позвали и Мехти.
Штабом были получены два очень важных сообщения. Первое обрадовало всех, второе заставило задуматься.
— Ты был прав, — сказал полковник, когда пришел Мехти. — Местонахождение Карранти уточнено.
— Виа Фортуна? — взволнованно спросил Мехти.
— Да, и у нас есть теперь точный адрес.
— Сергей Николаевич, товарищ Ферреро! — Мехти не находил себе места от волнения. — Пошлите меня в Триест!..
— Погоди, Мехти, погоди; дело гораздо сложнее, чем ты думаешь.
Но Мехти ничего не желал слушать.
— Вы не думайте, что во мне говорит месть! Нет, я хочу обезопасить нашу бригаду от врага, который слишком много знает о нас и слишком нам мешает.
— Все это верно, — перебил его Ферреро, — но дело в том, что у нас имеются и другие, более важные сведения.
— Я могу о них знать? — спросил Мехти.
— Речь идет о том — жить или погибнуть нашей бригаде. Видишь ли, Мехти, эти два немца, что перешли к нам, оказались правы. И старик-священник не зря говорил тебе о скоплении немцев в Триесте. Завтра под покровом ночи горнострелковая дивизия нацистов под командованием полковника Гульбаха вступит в горы. Они решили сжигать деревни, расстреливать население, прочесывать леса…
— Это у них называется создавать мертвую зону, — сказал Мехти.
— Да, их цель создать зону пустыни. И уничтожить нашу бригаду, — проговорил полковник. — А нас слишком мало для того, чтобы мы могли бороться против целой дивизии вооруженных до зубов фашистов. Назад же дороги тоже нет.
— Значит, с Карранти пока подождать?
— Ни в коем случае! — воскликнул Сергей Николаевич. — Есть подозрения, что Гульбаха будет негласно консультировать именно Карранти. — Сергей Николаевич положил руку на плечо Мехти. — Видишь ли, друг мой, мы знаем, что тебе уже нельзя появляться в Триесте. Но план, который мы разработали с Ферреро, способен разгадать только Карранти, и этот мерзавец может сильно помешать нам!
Мехти улыбнулся:
— Вы говорите со мной так, словно я не знаю, насколько важно убрать с нашей дороги Карранти!
Мехти понимал, что это самое опасное из всех поручений, которые ему приходилось когда-либо выполнять. Понимали это и остальные. После некоторого молчания Ферреро предложил:
— Приступим к обсуждению нашего плана!
Через пять минут в штабе собрались командиры отрядов, среди них и Анри Дюэз. Крепыш-болгарин, вкратце обрисовав создавшееся тяжелое положение, предоставил слово Сергею Николаевичу, и тот начал излагать свой план, благодаря которому можно помешать фашистам проникнуть в горы.
План Сергея Николаевича был простым и смелым и требовал как от каждого командира, так и от каждого бойца находчивости, отваги, мужества. План этот заключался в следующем: двести партизан под командованием собравшихся здесь командиров должны отправиться в окрестности Триеста. Их задача — заминировать все дороги, ведущие в горы, снабдить крестьян, сочувствующих партизанам, трофейным оружием. Партизаны возьмут с собой четыре полевых орудия, пятнадцать крупнокалиберных пулеметов и четыре бронемашины, отбитые ранее у нацистов и спрятанные в лесу. Бронемашины и оружие надо тщательно замаскировать на подступах к Триесту и засечь места, где они будут укрыты. После этого партизаны кружным путем проберутся в Опчину.
Пропустив вперед основные силы карательной экспедиции; они зайдут им в тыл и по сигналу откроют ураганный огонь из орудий, минометов, ворвутся в ряды фашистов на бронемашинах, в общем сделают все, чтобы ошеломить их, создать у фашистов впечатление, что они попали в мешок. Часть партизан должна незаметно пройти из Опчины в рабочие кварталы города и там ждать сигнала.
Одновременно с ударом в спину, такой же удар будет нанесен им с фронта. Если они все же попытаются прорваться вперед, то под ними начнет взрываться заминированная земля, и они растеряются, не будут знать, куда направить главный удар. Пока они догадаются, что в тылу у них всего лишь двести человек, они успеют уже понести большие потери. Партизанам нужно разбиться на небольшие отряды, по десять-пятнадцать бойцов. План наступления в горы у немцев строго засекречен. И они, в силу обычной своей самонадеянности, уверены, что об этом плане никто не может знать, и не предпринимают особых мер предосторожности. Поэтому главную ставку надо делать на неожиданность. Сигнал к выступлению будет дан ракетой. Позиции, занятые партизанами в тылу врага, необходимо менять в зависимости от расстановки сил фашистов и того порядка, в каком они будут двигаться.
В этой операции участвуют только добровольцы: здесь требуется особая выдержка, хладнокровие и бесстрашие.
Уточнив по карте задачу каждого командира и позицию, которую он должен занять в тылу врага, а также возможные направления, по которым придется наступать или отступать, Сергей Николаевич отпустил их. В лагере была объявлена боевая тревога.
Через час отряд из двухсот партизан был готов к выполнению сложнейшей операции. Сильвио доложил Ферреро о том, что все бронемашины проверены и приведены в порядок. Сам он должен был управлять одной из них.
Вперед отправились разведчики, а вместе с ними и Мехтч. Они поднимали своих людей в селах и деревнях, и люди, получив от подоспевшей партизанской части оружие, занимали горные тропинки, помогали партизанам минировать дороги.
Фашистские каратели должны были покинуть Триест и начать свое наступление на следующий день в двенадцать часов ночи. В десять вечера партизаны были уже под Триестом и, замаскировав пушки и бронемашины в оврагах и заброшенных сараях, ушли кружным путем в Опчину. Сбор был назначен во дворе дома Марты Кобыль. Отсюда человек пятьдесят, по одному, пробрались в город. Связным был назначен триестинский токарь — ближайший сподвижник товарища П. Токарь разместил партизан в рабочих кварталах.
В эту ночь в Триесте было необычайно тихо. Патрули медленно прохаживались по городу, по рабочим кварталам, но никого не встречали. Казалось, что город вымер. Но так только казалось. На западной окраине города строились в это время батальоны фашистов, заправлялись машины и мотоциклы. Дивизия ждала сигнала к наступлению.